RSS Feed

Майя Кучерская: «Учить, конечно, нужно только хорошему, но честно предупреждая о последствиях»

Комментарии отключеныКомментарии
Автор: Леонид Клейн   29.01.2013  11:41

Насколько взгляд филолога на литературу отличается от взгляда писателя? Можно ли совмещать любовь к не терпящим спешки, глубоким научным исследованиям и журналистскую, злободневную по определению, деятельность?
Майя Александровна существует в современном гуманитарном пространстве в разных ипостасях: и писателя, и преподавателя, и журналиста. Тем, какими с этих трех позиций для нее предстают литература, ее преподавание и место учителя в обществе, как и зачем могут сочетаться эти точки обзора, она поделилась с нами.


— В твоем новом романе «Тетя Мотя» неоднократно упоминаются учителя: главная героиня раньше была учителем литературы, другой герой, краевед, тоже проработал в провинциальной школе всю жизнь. Так получается потому, что тебе знакома эта среда, или учитель действительно является очень важной фигурой в современной культуре?
— Мне, конечно, хорошо знакома эта среда, все-таки семь лет я преподавала в школе литературу. Но если говорить о произведении, мое учительское прошлое тут не при чем. Весь роман — это поиск точек, на которые пока еще может опереться современный человек. Вера, семья, память о прошлом, любимое дело, какое-то простое ремесло — этих точек становится все меньше.
Все мы сейчас наблюдаем крушение традиционного мира, мира, стоявшего на понятных ценностях еще вчера и сегодня их стремительно утрачивающего. Речь идет не о каких-то тонких различиях между одним поколением
и другим, между одной системой взглядов и другой, а о том, что вообще исчезает система как таковая.
Моя четырнадцатилетняя дочка, умная, начитанная девочка, постоянно задает мне вопросы, которые ставят меня в тупик: «Почему в Библии написано, что нетрадиционная ориентация — это плохо и достойно наказания, если Бог сам создал этих людей такими? За что же Он их будет наказывать? Как юноше и девушке понять, подходят ли они друг другу, если сначала они не поживут до свадьбы вместе?»

— И что ты отвечаешь?
— У меня есть ответы, и я отвечаю как могу, но вместе с тем и понимаю, насколько мир сегодня стал другим. Люди, представления, отношения изменились так, что все вроде бы самоочевидные истины нуждаются в ясной аргументации. Они больше не очевидны. Поэтому постоянно приходится давать отчет о нашем уповании.
И вот в этом зыбком, уходящем из-под ног мире кто, как не учитель — иногда вместе с родителями, а иногда и в одиночестве — шагает впереди своих учеников с длинным шестом и осторожно нащупывают в этом болоте размытых представлений о добре и зле островки, точки опоры.
Учитель, преподающий гуманитарные дисциплины, — в особенности. Вольно или невольно он налагает на все окружающее пространство — не только то, которое он обсуждает на уроке, — систему нравственных координат.
Так что не знаю уж, насколько учитель важная фигура в современной культуре, но в длинном и драматичном романе воспитания, который проживают наши дети, он фигура — очень важная.

— Пересматривая многие культовые советские фильмы, я вдруг обнаружил, что во многих из них изображены учителя и что сама школа очень часто была площадкой для действия. Может быть, и до сих пор школа — это то, что объединяет страну?
— Это уже довольно старые советские фильмы. Это ленты как раз времен дурных ли, хороших ли, но ясных ценностей.
Тогда было понятно, чему учитель должен учить учеников. А теперь? Как учить их честности, порядочности, соблюдению законов, если в нашей стране эти добродетели ведут не в тюрьму, так уж точно к бедности, унижениям, социальному лузерству?
Как учить их быть добрыми, милостивыми, если вся окружающая их жизнь нацеливает не на то, чтобы помогать ближнему, а на карьерный успех, материальное благополучие, на умение быть жестким и целеустремленным, невзирая ни на что?

— Ты хочешь сказать, хорошему учить больше не нужно?
— Я хочу сказать, учить все равно, конечно, нужно только хорошему, но честно предупреждая о последствиях. От учителей все это требует значительно большей тонкости и ориентации в современном мире.
Явись в нынешнюю школу какой-нибудь Илья Сергеевич Мельников с лицом Штирлица (имеется в виду герой фильма «Доживем до понедельника» — прим. ред.) — да его просто сметут!
Поэтому среди новых российских картин что-то не припомню ни одной с фигурой авторитетного, понимающего, что есть добро и что зло, учителя в центре. Хотя и в Америке, и во Франции такие фильмы по-прежнему выходят. Среди них есть замечательные — «Общество мертвых поэтов», «Хористы»… Кстати, и «Гарри Поттер». Там дело тоже происходит в школе, с мудрым, прозорливым Дамблдором во главе. Все это потому, что американские, французские, британские сценаристы и режиссеры понимают, с какой проповедью они выходят к зрителю. Российские — все еще не изжили последствий распада СССР , пока пребывают в растерянности и, кажется, не представляют себе, какая истина должна прожечь сердце современного школьника. Но еще и по экономическим причинам отечественная индустрия кинофильмов для детей и подростков пребывает в состоянии многолетней комы, а государство не считает нужным этим заниматься. Увы.

— В последнее время общество в целом и школа в частности пытаются определить свое отношение к Богу, к вере. Они хотят нащупать границу между светским и церковным мировоззрением. Как ты относишься к преподаванию предметов религиозного курса?
— Честно говоря, я не понимаю до конца, как к этому относиться. Я понимаю, что введение этих предметов вызвано сближением церкви и государства, понимаю, что государство, смутно представляя себе, что совсем без ценностей, кажется, все-таки невозможно, после исчезновения морального кодекса строителя коммунизма с удовольствием согласилось на новый кодекс, не слишком задумываясь, кто, как, с какой целью эти новые предметы будет вести и очевидно надеясь создать еще один удобный рычаг власти. Все это понятно. И неприятно.
Я преподаю западную и русскую литературу в одном из лучших университетов страны и вижу: невежество студентов в области христианской культуры, Священного Писания, реалий христианского быта чудовищно! Они не знают самых основных ветхозаветных и евангельских сюжетов, не понимают смысл христианских праздников и заповедей, а без этого и в литературе мало что поймешь. Это не их вина, скорее, наша. И поэтому я думаю, наши дети, возможно, уже в выпускных классах, когда они будут больше к этому готовы, все-таки должны прочитать Новый Завет и основные книги Ветхого Завета. Не для того чтобы обрести веру, стать правоверными иудеями или православными, а для того чтобы понять, о чем писал Василий Жуковский и Лев Толстой, Томас Элиот и Джеймс Джойс. Мы не должны их больше обкрадывать.
Мы обязаны преподавать им эти знания, но в рамках светских предметов — истории мировой культуры или истории мировых религий. Но их этому должны учить не батюшка в кресте и рясе, не раввин и не мулла, а обычные учителя, имеющие соответствующую квалификацию. Если же кто-то из родителей захочет, чтобы его ребенок знал основы, например, православной веры, то для этого не общеобразовательная школа нужна, а воскресная. Их сейчас очень много, практически при каждой церкви. Там самое место учить молитвы, разучивать чудесные церковные песнопения, постигать основы православия. Но это уже личный выбор родителей, а не обязаловка.

— Чему должна учить литература как предмет: истории литературы, навыкам чтения?.. Нужен ли в про-грамме длинный список произведений для обязательного чтения?
— Да ведь, кажется, разговор об этом вот-вот утратит свою актуальность. Если только Наталье Дмитриевне Солженицыной не удастся все-таки убедить президента в том, что постепенное вытеснение литературы из школьной программы грозит катастрофой нашему гуманитарному образованию, нашей культуре. Да, действительно, в американских и многих европейских школах, на которые ориентируются наши реформаторы, не преподают такой системный курс по американской, скажем, литературе, как у нас по русской. Там отказались от исторического подхода в подаче материала. И так продолжалось долгие годы, пока в самое последнее время не стало очевидно: без систематических знаний образование получается дырявым. Поэтому я за историко-литературный подход, за то, чтобы преподавать литературу, двигаясь хронологически и читая один за другим основные, программные тексты. Учеба — это усилие. Кто сказал, что учиться всегда будет легко? Есть ридеры, айпады, айфоны. Читать сейчас можно, даже вися в джунглях на ветке во время поездки с мамой и папой в Таиланд, — так и читайте! Читайте каждую свободную минуту, дорогие дети! Отложите ваши компьютерные игры и — вперед!
Но это идеал.
Я вижу, что расстояние, которое пролегает между нашим поколением и Львом Толстым длиннее, чем рас-стояние, которое отделяет нынешних школьников от «Войны и мира» не на 30 лет, нет — оно длиннее в несколько раз.
Время идет быстрее, и для нынешних девятиклассников Пушкин и Толстой — это такая безнадежная архаика, такой Гомер, что проходить и Пушкина, и Толстого надо иначе. Вот это и нужно придумать, КАК их проходить, как сделать частью культурного багажа. Вот это, а не кромсать программу, урезать часы, отведенные на литературу, отменять ее как предмет.

— Пока предмет «литература» все-таки существует, чему он должен учить? Эстетике? Нравственности? Национальному коду?
— Да, всему этому. Но над всем этим в преподавании литературы должен главенствовать вопрос: какое все это: дуэли, балы, «маленькие люди» и их жуткие страдания — имеет отношение к сегодняшнему ученику, к сегодняшней его жизни? Учитель, не насилуя текст, должен находить то, что свяжет автора произведения и сидящего перед ним ученика. Это главное.
А дальше уже можно заниматься другими важными вещами. Во-первых, прививать вкус. По-моему, цель чтения классики не только в том, чтобы понять свое прошлое, разобраться, как наши соотечественники жили 200 и 100 лет назад, как думали, чувствовали, верили, и не только в том, чтобы увидеть красоту нравственных ценностей, но и в привитии вкуса. Для этого необходимо изучение языка, стиля, структуры текста. К концу школы ученик должен научиться отличать фальшивку, дешевку от подлинного — хоть в художественном произведении, хоть в речи политика.
И это не менее важно, чем прививать нравственные ценности, тем более что две эти шкалы — эстетическая и нравственная — тесно связаны друг с другом.

— Есть ли что-нибудь, что бы ты изменила в преподавании? В самом подходе?
— Мне кажется, надо преодолевать узкую специализацию. Нужно выходить за рамки текста в быт, в культуру, в историю. То есть изучая «Записки охотника», не забыть рассказать
и о том, что это вообще было за занятие — охота, почему помещики с таким удовольствием охотились, что находили в пальбе по уточкам, может быть, заглянуть и в другие охотничьи истории того же времени, например «Записки мелкотравчатого» Егора Дриянского, сравнить одно с другим. Словом, все эти классические тексты не должны висеть на ниточках в полном вакууме, картинка должна быть объемной.

— Ты сейчас преподаешь у студентов. Чего им не хватает? Выполняет ли школа свою функцию?
— Преподаю — и вижу, что очень многим не хватает самого элементарного: понимания условной природы искусства, того что перед ними создание ума и сердца человеческого, устроенное особым образом, по определенным правилам. Текст — это автономный мир, живущий по своим законам.
Удивительно, но с тех пор, как Лермонтов написал крайне язвительное предисловие к своему роману, мало, что изменилось. «Эта книга, — пишет он о “Герое нашего времени”, — испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых… Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется, кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!»
Неумение разглядеть грани, отделяющие мир вымышленный от мира реального, — сплошь и рядом мы встречаем это не только среди неквалифицированных читателей, но
и в сегодняшней литературной критике, и в суждениях студентов. И тут, конечно, важно, показывая контекст, говоря про реальных охотников и реальные дуэли, не пережать, не забыть показать, что перед ними не обычная занятная история из жизни, а произведение, сложно устроенный замок — с резкими поворотами, неочевидными переходами из одного помещения в другое, сводами, арками, анфиладами, потайными комнатами, откидными мостами, рвами. Только вместо камня, земли, цепей — здесь слова и литературные приемы.

— Разные жанры творчества, преподавание, журналистика, наука… Что больше нравится? Что важнее? Или это разные формы реализации одного и того же?
— Больше всего из перечисленного мне нравится писать. Не напишу за неделю хотя бы краткий отрывочек — чувствую интоксикацию. Но и в библиотеку я люблю ходить.
Это такой азарт — вдруг обнаружить связь между событиями, текстами, высказываниями, которые прежде связать никому и в голову не приходило, увидеть логику там, где прежде, казалось, царствует случайность.
Этим, собственно, и занимается филология — начинает слышать в какофонии голосов хор — слаженно поющий, когда один подхватывает мелодию другого, третий аранжирует ее так, что не сразу и распознаешь в ней тот самый мотив… Очень увлекательно! К тому же, если ты совсем не занимаешься наукой, исследованиями, пусть в моем случае и достаточно скромными, лекции, семинары тоже оскудевают, мелеют. Научная работа еще и хорошая подпитка того, о чем говоришь со студентами. Самое непонятное в этом ряду журналистика. Много раз я себя спрашивала, зачем мне газета, почему вот уже десять лет я тружусь там, где все подчинено злобе дня, где любое высказывание существует ровно сутки…

— Но ты все же пишешь про книги?
— Это не так существенно. В конце концов про книги можно писать и иначе, не на страницах газеты, а я почему-то именно так. Вот и возникает вопрос: зачем служить «злобе», шуму? Я всякий раз отвечаю себе по-разному. Сейчас ответ такой: чтобы остаться с миром державным хотя бы ребячески связанной, чтобы не утратить связь с тем, что творится вокруг. Я не люблю смотреть телевизор, меня раздражает звук радио, и я, не смейтесь, не читаю газет! Я вообще склонна к тому, чтобы залечь на дно, забиться в нору. Мне кажется, это не очень правильно. Газета поддерживает меня на плаву, доносит до меня пульсацию сегодняшнего дня — и как писателю, и как человеку мне это важно.

— Какие, на твой взгляд, самые значительные книги были написаны на русском за последние десять — двадцать лет? Войдет ли что-нибудь в школьную программу?
— Написано немало прекрасных книг. Только что вышел роман о средневековом человеке – «Лавр» Евгения Водолазкина. Я под сильным впечатлением – это история о любви, но такой, как понимал ее святой человек, и еще это рассказ о таинственных свойствах времени… Роман «Асан» Владимира Маканина, «Венерин волос» Михаила Шишкина, «Ложится мгла на старые ступени» Александра Чудакова, «Жили-были старик со старухой» Елены Катишонок. Проза Марины Вишневецкой. Отдельные рассказы Захара Прилепина. «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой. «Крестьянин и тинэйджер» Андрея Дмитриева мне очень понравился. Что из этого войдет в школьную программу, что станет классикой — не знаю. Формирование программы — процесс довольно конъюнктурный. Об этом, кстати, написано немало исследований — о влиянии политической, идеологической ситуации на школьную хрестоматию. Так что поглядим… Хотя, по-моему, у всех, кого я назвала, большие шансы стать классиками. Но если расширить диапазон и посмотреть на то, что было написано на русском языке за последние сорок лет, два классических произведения уже без всяких оговорок за это время появилось точно: «Москва—Петушки» Венечки Ерофеева и «Школа для дураков» Саши Соколова. Боюсь только, оба не годятся для изучения в школе.

Опубликовано в журнале «Просвещение. Часть речи» №3

Comments are currently closed, but you can trackback from your own site.

Архив