RSS Feed

Исаак Калина: «Логично – значит, справедливо»

Комментарии отключеныКомментарии
Автор: Борис Старцев   24.01.2013  12:00

Чуть больше двух лет прошло с того момента, когда мэром Москвы был назначен Сергей Собянин, а главой Департамента образования города Москвы – Исаак Калина, с 2004 по 2010 год работавший в Минобрнауки России сначала директором департамента, а затем заместителем министра.

За последние два года Департамент образования города Москвы стал, казалось бы, излишне открытым для общественности – даже селекторные совещания транслируются в Интернете, не говоря уже о многочисленных общественных дискуссиях на разных площадках, системе обратной связи с родителями и учителями на сайте Департамента. Сам Исаак Калина время от времени даёт интервью разным СМИ, но коллеги­-журналисты обычно строят беседы так, как если бы они общались с руководителем городского МЧС о пожарах, причём не только реально произошедших, но и, по их мнению, предстоящих в ближайшем будущем. Так воспринято и объединение ряда московских школ в большие образовательные комплексы. Этот вопрос за прошедший год вызвал неоднозначные оценки и в профессиональном сообществе, и у широкой общественности.

Идя на интервью с Исааком Калиной, я зарекался затрагивать эту тему. Хотелось поговорить об итогах его двухлетней работы, о комплексном подходе к модернизации образования, о том, как он использует свой прежний опыт, о содержании образования, о его качестве и прочих материях – не сиюминутных, а скорее эпохальных. Отчасти такой разговор состоялся, хотя волей­-неволей всё равно пришлось углубиться в тему объединения школ, и я как честный журналист не упустил возможности предъявить начальству свои чисто житейские возражения, пусть даже мы рассматривали не конкретные случаи, а общие принципы и закономерности.

Итак, интервью с Исааком Калиной, – учителем математики, директором интерната, руководителем Главного управления образования Оренбургской области, заместителем генерального директора издательства «Просвещение», директором Департамента государственной политики в образовании Минобрнауки России, заместителем министра образования и науки России, а ныне – руководителем Департамента образования города Москвы, министром Правительства Москвы, Заслуженным учителем Российской Федерации.

– Исаак Иосифович, скажите честно: за два года качество образования в Москве улучшилось?
– Я был бы очень самонадеянным или очень наивным человеком, если бы думал, что через два года работы в такой огромной и сложной системе, как система образования города Москвы, уже можно говорить об изменении качества образования. Наверное, стоит говорить лишь о том, насколько удаётся или не удаётся создавать условия для его будущих изменений.

– Тогда сформулирую вопрос иначе: какие цели стоят перед системой образования Москвы? Какие идеи лежат в основе её работы? Что послужит основанием для изменений качества?
– Не хотелось бы сейчас вступать в вечную дискуссию, которую очень любят вести представители «чистой» педагогики, о том, что же такое качество образования. Ведь все мы, как говорит Александр Григорьевич Асмолов, вступили в мир неопределённостей. И если пятьдесят-­шестьдесят лет назад можно было твёрдо сказать, какие знания, умения, навыки, личностные качества человека будут крайне полезны ему через двадцать лет, то сейчас этого сказать нельзя. Образно говоря, раньше прогноз будущего напоминал стрельбу по крупной неподвижной мишени в светлом помещении, а сейчас это стрельба по мечущейся мишени в тёмную безлунную ночь в полном тумане. Поэтому я опасаюсь разговаривать с теми людьми, которые твёрдо знают, что будет нужно нашим ученикам через двадцать, пятнадцать, даже десять лет.

Вспомните, как в 1980-е годы взрослые с недовольным видом смотрели на мальчишек, играющих в игровые автоматы с помощью джойстиков. Но ведь сегодня огромное количество профессий – от сварщика до хирурга – это, по сути дела, движение джойстиком, будь то сварочный аппарат или хирургический аппарат «да Винчи». Всем, кто занимается педагогикой, надо перечитать «Гадких лебедей» Стругацких: у детей есть обострённое чувство прогноза будущего, которого у нас нет. К сожалению, мы, взрослые, уверены, что лучше знаем, что детям нужно в жизни для счастья. Но пример с игровыми автоматами лишний раз показывает, что ничего мы, взрослые, про будущее не знаем. И таких примеров – множество. Даже названий большинства самых популярных сегодня профессий тридцать лет назад просто не существовало.

У системы образования есть стандарты, программы, задающие определённые векторы, и спасибо учёным, которые берут на себя ответственность за их разработку, можно восторгаться их смелостью и даже отчаянностью. Но нравится нам или нет, с учётом законодательных, нормативных условий, требований к результатам образования, структуре программ, содержанию экзаменов, которые детям предстоит сдавать, мы должны чутко относиться и к проявляющимся потребностям самих детей, улавливать потребности семей, в которых эти дети живут. Поэтому для меня качество – это в первую очередь степень соответствия системы образования потребностям детей и их семей, общества, государства. Потребности всех этих трёх групп одинаково важны, и нельзя реализовать одни, не учитывая других.

Если государство достаточно чётко формулирует свои потребности через стандарты, через итоговую аттестацию, то общество менее внятно выражает свои, хотя тоже имеет определённые рычаги влияния на школу – достаточно вспомнить давно написанную фразу: «Как только общество обнаруживает в себе недостаток какого-либо качества, то немедленно старается его преподать в виде отдельного школьного предмета, будто после школы человек ничему нигде не учится». В этом смысле я возлагаю большие надежды на формирующие­ся сегодня Управляющие советы образовательных учреждений, на то, что люди в них войдут не ради сиюминутной выгоды для своего ребёнка, а ради того, чтобы помочь системе образования стать такой, какой она нужна обществу сегодня и завтра. Недавно в Управляющий совет одной московской школы вошёл заместитель федерального министра, в другой школе совет возглавил академик РАН Сергей Юрьевич Глазьев, а ещё в одной школе, в Юго-Восточном округе, членом совета стала заместитель управляющего очень серьёзного банка, причём её дети в этой школе не учатся. Это здорово, потому что будущее за «надшкольными» управляющими общественными структурами: не только родительскими, а именно общественными, скажем, советами микрорайонов.

Однако в данном случае речь идёт об интегрированных требованиях общества; единоличные требования и потребности конкретного ребёнка всегда будут выводиться обществом за скобки, потому что школе труднее всего их учесть и реализовать.

– Очевидно – и Вы об этом говорили в первые месяцы после назначения руководителем московского Департамента – рычагом влияния семьи на школу является норматив финансирования, который приходит и уходит вместе с ребёнком. И тогда образование становится личностно ориентированным, потому что школа заинтересована в конкретном ребёнке…
– Моё глубокое убеждение, что норматив финансирования – это на сегодняшний день единственный реальный рычаг влияния семьи на школу. Московская семья, приводя ребёнка в школу, «приносит туда бюджетные деньги, а уводя – забирает, отдаёт в другую школу».

Школа – сущность разумная, поэтому такой принцип финансирования делает её заинтересованной в учёте потребностей семей. А у семей потребности очень разные – есть дошкольники, а есть старшеклассники, кто­-то хочет стать литератором, а кто­то – врачом, кому-то интересен спорт, а кому-то – работа в мастерских, кто-­то хочет попасть в класс к конкретной учительнице… Речь идёт о многомерном спектре образовательных интересов, которому должен соответствовать не менее многомерный комплекс образовательных предложений. Поэтому термин «нормативно-подушевое финансирование», который многим не нравится, можно заменить другим: «личностно ориентированное финансирование».

Я не вижу смысла в обсуждении темы реорганизации школ и формирования образовательных комплексов – суть не в этом. Даниил Дондурей однажды написал, что мы, к сожалению, всё время анализируем явления, не анализируя сущности. Формирование образовательных комплексов – это всего лишь явление, механизм, а сущность – создание многомерного комплекса образовательных предложений в ответ на многомерный комплекс потребностей семей с детьми.

– Это особенность большого города, согласитесь. В сельской местности говорить о многомерных комплексах предложений довольно сложно, хотя аналогичные попытки в регионах делаются.
– Может быть, потому люди всегда стремились объединяться в города, что в них, особенно в крупных, легче реализовать большее число своих потребностей и желаний.
Но если не считать первую сотню лучших школ Москвы – с великолепными коллективами и директорами, с научно-исследовательскими структурами, со связями с вузами, музеями, театрами, остальные полторы тысячи школ Москвы не особо отличались от школ любого другого российского города. Могу позволить себе это сказать – я слишком хорошо знаю школы России и хорошо знал первую сотню школ Москвы. Я всегда пытался понять, в чём причины такого огромного разрыва между этой сотней и основной массой. Почему одни школы используют московские особенности и возможности, а другие нет?

У первой сотни школ, образно говоря, и стен-то не было – педагогические коллективы работали с ресурсами города. А в остальных, как обычно, четыре стены, пришли на уроки, посидели, разошлись. Дай бог лучшим школам процветать и дальше, но наша задача – дать возможность всем детям Москвы учиться в хороших школах. У Москвы есть для этого особый ресурс – её микрорайоны. Микрорайоны – это одновременно и её несчастье – через дороги, рассекающие город, трамвайные и железнодорожные пути ребёнку переходить очень опасно. Кроме того, обычная московская семья и не должна тратить много времени на доставку ребёнка в школу.

Зато в Москве с её огромными интеллектуальными ресурсами есть возможность создать в каждом микрорайоне многомерный комплекс образовательных предложений. Это московская уникальность, не использовать её неразумно. Разделиться на школы, идентичные школам любого другого города, – грубейшая ошибка. Поэтому Москва ещё двадцать лет назад первой в стране начала создание учебно¬воспитательных комплексов – УВК. Их было немало, они получили огромную финансовую свободу – я в то время, живя и работая в провинции, много читал о московских УВК и их финансовой самостоятельности. Но эту свободу не удалось сохранить и в полной мере реализовать. В этом вина не системы образования, а скорее финансовых систем. Финансирование школ было привязано к штатному расписанию: чтобы получить деньги, нужно было раздувать штаты. Понятно, что в любой большой школе один директор, один заместитель директора по учебной работе, один по хозяйственной… А если вместо одной большой школы сделать пять маленьких, то штаты пусть не в пять раз, но сильно увеличатся – в каждой из них будет директор, заместитель по учебной работе, заместитель по хозяйственной… Поэтому объединяться маленьким школам, хотя в Москве они часто только забором разделены, не было смысла: терялись штатные единицы, а значит, терялись деньги.

– Но ведь в 1980-е годы раздувание штатов образовательных учреждений началось по всей стране – такова была потребность экономики. С помощью системы образования решалась проблема занятости людей, высвобождавшихся в промышленности и сельском хозяйстве.
И тогда в 1990-е и наступила эпоха полугодовых задержек даже маленьких учительских зарплат.
– Слава богу, сейчас система образования решает другие проблемы. Когда 22 марта 2011 года было принято постановление № 86-ПП «О проведении пилотного проекта по развитию общего образования в городе Москве», в соответствии с которым деньги в школы пошли в виде субсидии, зависящей от единственного параметра – количества учеников, директора и педагогические коллективы быстро сообразили, что ситуация изменилась. Теперь, если учреждения объединяются, то ни одной копейки бюджета от них никуда не уходит, учителей нужно будет столько же, а вот административный аппарат есть возможность сократить. От объединения ничего не потеряет учитель физики, который в одной школе ведёт 12 часов, а в соседней – 15. Появление уверенности, что деньги не отберут, если школа работает так, что туда идут дети, сделало людей решительнее и свободнее. Немалое количество директоров начало думать, скажем, о путях более эффективного использования ресурсов.

– То есть стали прикидывать, не объединиться ли им с соседней школой? Но вообще-то принято считать, что инициатива объединения московских школ в комплексы исходила из Департамента образования, скажу больше – лично от Вас.
– Я не скрываю, что и я сам, и мои коллеги пропагандировали эту идею – общались с людьми, считали вместе деньги, обсуждали возможные педагогические и социальные эффекты. Ведь нормативно-подушевое, оно же личностно ориентированное, финансирование не имеет великого смысла, если сохранять маленькие школки с одним-­двумя профилями, где нет дошкольников, где невозможно открыть много разных кружков и секций. Люди осознали, что перед ними открываются новые педагогические возможности.

– Получается очень радужная картинка. На деле наверняка всё не так просто – есть же и риски, и издержки объединения.
– Люди делятся на тех, кто во всём новом видит возможности, и тех, кто во всём новом видит риски. Нужны и первые, и вторые. Но если побеждают вторые, наступает застой. А когда с учётом мнения вторых побеждают первые, начинается прогресс.

Поначалу было несколько тормозящих факторов.

Во-­первых, никто не верил, что финансирование по ученикам продержится долго, ведь, если обратно перейти на смету, объединившиеся проиграют. Тем более что Москва в 1990-е годы уже пошла по этому пути, но вернулась назад.

Во-­вторых, у нас было опасение, что объединяться будут только ради денег. Но оно тоже быстро прошло, потому что все понимают: не улучшишь качество – не соберёшь в школу детей, не создашь комплекс предложений, адекватных комплексу потребностей, – ученики будут уходить, особенно старшеклассники. Тем более что в одном микрорайоне не может быть один комплекс – их всё равно будет два или три, конкуренция сохранится.

В-третьих, часть людей, имевших высокий статус руководителя и не желавших его терять, даже когда зарплата была 40 тысяч рублей, теперь, получая 140 тысяч, тем более не хотят с ним расставаться. Иногда решительности не хватает сделать сейчас то, что всё равно рано или поздно придётся сделать.
В 2011 году в Департамент поступало очень много предложений об объединении школ. Была создана комиссия, в состав которой вошли защитник учителей Марина Иванова – заместитель председателя московского профсоюза, защитник потребителей Виктор Панин – председатель Общества зашиты прав потребителей образовательных услуг, постоянно участвовал в заседаниях уполномоченный по правам ребёнка в Москве Евгений Бунимович. Всех, кто приходил с предложениями, – директоров, родителей, представителей школьных профкомов – мы приглашали в зал коллегии и старались выяснить, что улучшится в результате объединения для детей, родителей, не ухудшится ли положение учителей. И когда претенденты на объединение ничего, кроме фразы о сокращении нескольких штатных единиц, сказать не могли, мы им отказывали. Нам нужны были внятные концепции развития.

С первого раза было одобрено около 10% инициатив – в ГИБДД на права сдают больше. Но люди возвращались, переработав документы, обсудив, сформулировав, в чём выиграют дети и почему не пострадают учителя. Ещё 30% мы пропустили, а принятие решений по остальным отложили.

На следующем этапе право принятия решений было передано в округа, потому что в школах уже стали появляться Управляющие советы. А всем, кто говорит, что они «карманные», пассивные, безграмотные и прочее, я могу ответить одно: вы, грамотные, активные, независимые, выбирайтесь в Управляющие советы и участвуйте в решении судьбы того образовательного учреждения, где могут учиться ваши дети. В законе сказано, что участники образовательного процесса – это ученики, родители и учителя, все они равноправны, нет деления на обслугу и обслуживаемых. И ни одна другая система не предлагает общественности участвовать в управлении собой. Понятно, что мы не ждём пожеланий об усовершенствовании методик преподавания математики, но участвовать в организации жизни школы, в создании уклада школьной жизни приглашаем всех.

Так что сегодня каждая заявка на объединение школ рассматривается в округах, а департамент принимает документы только в том случае, если есть решения Управляющих советов и подписи директоров школ.

– Опять же всё выглядит очень просто и бесконфликт­но. Но ведь были же протесты той самой родительской общественности по поводу насильственного объединения. Журналисты из пула Минобрнауки даже получали на свои служебные электронные адреса письма с призывом присоединиться к акции протеста родителей одной из объединяемых школ. Эти письма рассылал сотрудник пиар-агентства, у которого, очевидно, ребёнок учился в такой школе.
– Не может быть протестов без оснований – нет дыма без огня, а поджигателей достаточно. Были случаи, когда работники окружных управлений, вместо того чтобы спокойно и грамотно разъяснять преимущества идеи и формировать её сторонников, предпочли, образно говоря, насильственную мобилизацию директоров. Началось давление, а под давлением, как известно из «законов» Мерфи, всё портится. И эта идея портилась. Что, кстати, стало одной из причин изменений в кадровом составе руководителей окружных управлений.
Но были и другие факторы. Например, инициативный директор растущей школы начинал уговаривать коллег объединиться. Но коллеги понимали, что они-­то не растущие, а скорее увядающие, поэтому при объединении свой статус потеряют. И поскольку такой директор не мог сказать прямо, что объединяться и терять должность он не хочет, то обращался к родителям, и те тут же реагировали, как ему было надо. Потом директор говорил: «Ну вот видите, родители не хотят…». В том, что директора создавали выгодное им беспокойство родителей, ничего удивительного нет, это вечная проблема.


– Если учреждения объединяются, они должны располагаться в шаговой доступности или возможны варианты?

– Оптимальный вариант, когда сохраняется единство топографического пространства, школы расположены рядом. Но бывают и исключения. Комплекс Ефима Рачевского, созданный в 1990¬е годы, растянут на пять километров, потому что ему в своё время не дали объединить школы, находящиеся в шаговой доступности. Другой пример – узкоспециализированные школы, как, например, Московский химический лицей. Сейчас мы рассматриваем возможность открытия его структурных подразделений, работающих по его программам, по его требованиям, на территории других округов Москвы. И тогда дети, цитирую Закон «Об образовании в Российской Федерации», «проявившие выдающиеся способности», в данном случае в химии, будут избавлены от необходимости ездить через весь город. Со временем, я надеюсь, такие подразделения можно будет создать и для других подобных школ.

– В этом случае, очевидно, речь идёт о старшеклассниках, которым даже при открытии таких «филиалов» придётся тратить какое-­то время на дорогу, пусть даже в рамках одного округа. А как быть, если ребёнок в раннем возрасте, в шесть­-семь лет, проявил выдающиеся способности и для их реализации всё-таки не нашлась подходящая школа рядом с домом?
– Это ж как надо не любить своего шести­-семилетнего ребёнка, чтобы возложить на него бремя звания проявившего выдающиеся способности и возить его через весь город! Я думаю, нужно ласковее относиться к своему маленькому ребёнку и верить, что у него точно есть выдающиеся способности, но пока непонятно, в какой именно сфере, и тогда они обязательно проявятся. Исключения – ну разве что гениальные музыканты.
– Есть ещё один аргумент, который излагают в эмоциональном порыве и не под запись, но давайте попробуем его рассмотреть. Московская семья, интеллигентная, обеспеченная, отдавая ребёнка в школу, задумывается прежде всего о том, кто будет сидеть с ним за партой. И этой семье хочется, чтобы это был тоже ребёнок из московской интеллигентной семьи. Проще говоря, папа-профессор не хочет, чтобы его сын сидел за одной партой с сыном дворника, плохо говорящим по русски, которого в демографической науке и в официальных документах Правительства Москвы называют словом «мигрант». Как удовлетворить эту потребность семьи?
– Дело в том, что такой профессор сам, скорее всего, учился в одной школе с разными детьми, потому что вся нормальная жизнь – это общение с разными. И модель жизни, коей мы считаем школу, тоже должна быть общением с разными. Однородная среда вообще не развивает. И все дети, живущие в Москве, должны иметь равный старт. Это нормальный принцип жизни в обществе. Если мы не даём равный старт, то теряем возможности. Не надо сразу присваивать звание мастера спорта всем, но все должны иметь возможность проявить себя на беговой дорожке. А на финише, конечно, равенства уже не будет, и придёт ли туда первым сын профессора, которого устроили в некую особую школу, – большой вопрос.

Когда речь идёт о мигрантах, я всегда говорю, что если человек приехал жить в столицу другого государства, то он обязан знать, уважать, принимать, даже почитать культурные традиции того города, куда приехал. Любое другое поведение недопустимо. Но нельзя доходить до озлобления в отношениях. Хорошо бы при этом вспомнить военные годы. Я никак не могу забыть о временах эвакуации, наверное, потому, что наша семья была эвакуирована в Оренбургскую область, мне много об этом рассказывали отец и мать. В азиатские республики приезжали и жители Москвы, их там принимали как родных, узбеки уступали им свои кровати – русским, которым было непривычно жить в таких условиях, давали лучшие места. В 1941 году защищать Москву пришли дивизии из Средней Азии. Вспомните «Волоколамское шоссе» Александра Бека: где формировалась дивизия Панфилова? О многом ещё можно вспомнить…

– Хорошо, но даже если не затрагивать вопросы о равенстве возможностей, о национальных отношениях, если принять экономический и педагогический эффект от объединения школ, есть ещё одна проблема. Ребёнок учится в московской школе с условным номером 101, гордится этой школой, считает её вторым домом и вдруг узнаёт, что её объединяют со школой № 102. Какой должна быть его реакция? Реакция его родителей? Я вспоминаю своё детство, и даже страшно себе представить, как бы наш класс реагировал, если бы школу № 106, где я учился, объединили со школой № 688. Мальчишки из школы № 106 всегда дрались с мальчишками из школы № 688, если те приходили на наш стадион, а мы, в свою очередь, старались не заходить на их территорию поодиночке… Как после этого жить вместе?
– На Ленинградском шоссе долгое время висела растяжка: «В единстве наших достоинств – наша сила». Не знаю, кто её повесил, но мысль очень верная. А мы почему-то уверены, что при любом объединении объединяются недостатки. В нас с 1929 года сидит страх перед коллективизацией: если объединят – значит, отберут… У наших новых управленцев есть сложная задача: сохранить все достоинства объединяемых школ. Первые встречи с директорами, которым предстояло руководить комплексами, я начинал с того, что предлагал им собрать списки учителей-пенсионеров, работавших в объединяемых школах, выпускников всех школ, написать историю каждой школы, ведь теперь это общая история.

Что касается истории о дерущихся мальчишках из разных школ, которую Вы с такой ностальгией вспоминаете… Знаете, в сегодняшнем городе поводов для расслоения и противостояния стало, увы, намного больше, чем в те годы, когда Вы учились в школе, и сохранять ещё и этот повод – грубейшая ошибка. Надо думать о способах консолидации, иначе мы потеряем единый город.

– А как же «школьная идентичность» ребёнка? Ведь вместе со школой, которая теряет свой статус, он теряет ощущение этой идентичности, теряет, если угодно, «самость». Не случайно переход из одной школы в другую большинству детей даётся очень тяжело. Понятно, что через какое-­то время все будут воспринимать новый образовательный комплекс как второй дом, но на этапе объединения этот риск точно присутствует.
– Давайте попробуем «самостью» считать ощущение человека «я – москвич». Тридцать лет назад Москва не участвовала в глобальной конкуренции. С другими городами страны ей не надо было конкурировать, с другими городами мира тоже в силу закрытости. Сегодня Москва как целостный город, как «самость», если вам нравится это слово, – участник глобальной конкуренции мировых столиц. И нам нужно думать не о том, победит моя 101¬я школа 102¬ю или нет, а победит ли Москва в глобальной конкуренции. Система координат изменилась.

На последнем, августовском педсовете я назвал всего две ключевые задачи, которые стоят перед системой образования Москвы. Это обеспечение конкурентоспособности города и горожан и консолидация москвичей. Вроде бы это глобальные задачи города, а не системы образования, но без вклада системы образования их решить не удастся. Каждый ребёнок в Москве – это потенциал её конкурентоспособности. Если мы не сумеем сделать так, чтобы он полностью реализовал свои интересы и способности, если скажем, что для обеспечения конкурентоспособности достаточно ста школ, то потеряем много талантов. Поэтому мы должны довести как можно больше московских детей до личной успешности, до высокой степени конкурентоспособности.
Сегодня очень много сил, разрывающих город, и, если школа не будет этому противостоять, город не справится. Школа должна быть полиуровневой, поликультурной, полипрофильной – там разные дети живут вместе. И если мы их разъединим в школе, вряд ли потом сумеем соединить их в одном городе.

– Вы упомянули, что на объединение школ кто-­то готов был идти и ради денег. Нормативно­-подушевое, оно же личностно ориентированное финансирование – это, конечно же, вопрос денег. Не получается ли так, что экономические интересы, например стремление государства к рациональному использованию средств, всё равно превалируют над педагогическими?
– Система образования является воспитательной в широком смысле слова. Это значит, что обязательно должна существовать некая идеология воспитания – не отождествлять с более широким понятием «государственная идеология». И если идеология финансирования воспитательной системы не со¬направлена с воспитательной идеологией, отношения в системе будут определяться, к сожалению, в соответствии с идеологией финансирования.

Проще говоря, если мы хотим сформировать единство города, но выделяем на обучение одного ребёнка 200 тысяч, а другого 50 тысяч, то система образования будет работать не на единство, а на противостояние. Если мы хотим сформировать идеологию конкурентоспособности города и горожан, но опять же финансируем одних в четыре раза меньше, чем других, то последним мы как бы даём понять: вы нам не нужны, конкурентоспособность мы обеспечим без вас. Финансовые механизмы – это только набор методов, способов достижения целей. Мало кто будет возражать против того, что система образования должна обеспечивать конкурентоспособность Москвы и единство москвичей, но тогда механизмы финансирования должны соответствовать этим целям.

Когда я работал в Минобрнауки, сформировать две модельные методики – нормативно-подушевого финансирования и новой системы оплаты труда – нам очень помогла Тюменская область. Но не могу сказать, что Сергей Семёнович Собянин, который тогда был губернатором Тюменской области, исходил из экономических, финансовых интересов – речь шла именно о социально­-педагогических результатах работы системы образования. Когда в 2004 году я впервые узнал о том, как проходит реформа образования в Тюмени, меня поразили две её особенности: логичность и справедливость. Против этого невозможно было устоять, оставалось только придираться к мелочам. Если инструмент логичен, то он справедлив и всегда приводит к позитивным результатам.

Если две школы получают одинаковый ресурс на одинаковое количество учеников, но при этом директор одной школы сумел создать школу лучше, чем соседняя, это педагогический подвиг. А если он сумел даже законными путями получить ресурс намного больше, чем у соседа, то это уже нельзя назвать подвигом, каких бы результатов он ни добился. Это значит, что он отобрал ресурс у учеников из соседней школы. И это уже вопрос не финансовый, а социально-­педагогический. В результате в одной школе – смертный грех гордыни, в другой – смертный грех уныния. И уклады школьной жизни становятся соответствующими.

– А если при равных ресурсах школы получают разное качество образования? Так ведь и происходит…
– Тогда у школы, где результаты хуже, уже нет индульгенции в виде оправдания, что она недополучила денег. Многие директора и коллективы не выдерживают, когда у них не остаётся этой индульгенции.

– К вопросу о директорах. Вы за два года заменили чуть ли не всех ответственных работников московского образования – и директоров, и чиновников разного уровня. Почему? Неужели потому, что все они очень ретиво взялись за объединение?
– Начнём с того, что это очень-­очень большое преувеличение. Если учесть, что в предыдущие три года руководящие кадры почти не менялись, то сегодня идёт нормальная ротация. За пять последних лет примерно 25%. Уходят по возрасту, а если есть очевидные и грубые нарушения – по нашему настоянию. Ещё одна причина кадровых перестановок заключается в том, что механизмы организации системы поменялись очень значимо. Раньше действовал распределительно-административный принцип – могу показать немалое количество документов тех лет, по которым директорам выделяли дополнительные штатные единицы, что равно было дополнительному финансированию, и это даже не было нарушением правил, а просто помощь, поддержка сильных директоров. Все привыкли, что эти вопросы решаются в нескольких кабинетах Департамента или окружных управлений.

И вдруг изменился характер отношений – чиновник больше не распределяет средства, финансирование школы зависит только от количества учеников, ко мне в кабинет или в управление финансов ходят не просить, а разговаривать, обсуждать правила, принципы, новые идеи. Раньше директор в своей школе считался кормильцем – слетал в Департамент, в клювике что-­то принёс, к нему относились соответственно: делай с нами что хочешь, отец родной! Теперь же коллектив точно понимает, что количество учеников – это результат их совместного труда, а директор – очень нужный им организатор их общего труда. Поменялся характер управленческого труда: раньше директор должен был принести и правильно раздать, а сегодня он занимается организацией работы. Далеко не каждый, кто был успешен в прежней модели работы, успешен сегодня. И не каждому интересно работать в Департаменте, который ничего не распределяет. Даже деньги на ремонт и оборудование мы отдаём в округа строго по количеству учеников в них.

Более справедливого финансирования, чем формульное, придумать нельзя, лишь бы формула была логичной. Ведь в московском нормативе мы даже учли число часов в каждом классе, чего не догадались сделать при разработке модельных методик на федеральном уровне: если растёт число часов в БУПе, растёт норматив. И на вопросы о том, как распределять средства, я всегда отвечаю: пропорционально количеству учащихся. Однажды на встрече с директорами Южного округа, где мы всё это обсуждали, одна директор пожаловалась, что сотрудники Роспотребнадзора возмущаются размером её кабинета, и спросила: каким должен быть размер кабинета директора? Я автоматически ответил: пропорционально количеству учащихся. Эту шутку все восприняли очень хорошо, но все понимали, что в каждой шутке есть доля шутки…

– И всё-таки, возвращаясь к началу нашей беседы, можно ли привести конкретные факты, статистические данные, которые подтвердят, что нормативно-подушевое финансирование способствует достижению неких результатов применительно к детям, что хотя бы какие-­то условия для будущих изменений качества образования не просто будут созданы, а уже создаются?
– От нескольких сотен до нескольких единиц сократилось количество правонарушений, совершённых подростками, которые не учатся и не работают. И не потому, что они вдруг стали себя хорошо вести. Просто таких ребят стало намного меньше, так как школа заинтересовалась этими детьми, стала искать способы, как их учить. При этом количество правонарушений, совершённых всеми учащимися, тоже сократилось почти в полтора раза.

В 2010 году 74 московские школы подготовили победителей и призёров последнего тура Всероссийской олимпиады школьников, а в 2012 году 126 школ. А доля школ, где дети набирают не менее 220 баллов на трёх ЕГЭ, выросла почти в полтора раза.

Так что формульное финансирование приводит к тому, что если раньше условия семье определяла школа, то теперь семья определяет школе многие задачи, и школа меняется, исходя из интересов семьи. Вот это изменение и есть главная причина недовольства политикой Департамента некоторых наших коллег. Раньше в школу или в детский сад нужно было «устраиваться», а теперь достаточно зайти в Интернет, нажать три кнопки – и ребёнок записан.

– А где гарантия, что каждый попал в ту школу, в которую хотел?
– Мы провели опрос – 98,5% попали туда, куда хотели. По сути дела, в прошедшие два года мы создавали условия для подъёма образования на уровне микрорайонов – школ, где, как говорится, нечего было искать, которые не были нужны людям. Теперь же решается задача обеспечения в каждом микрорайоне равных возможностей, в том числе для детей, проявивших разнообразные способности. Это огромнейшая задача для директорского корпуса – каждую среду в 8.30 я встречаюсь с разными группами директоров, мы вместе обсуждаем их дальнейшие действия. В Москве формируются очень интересные директорские сообщества – проявляются директора, которых раньше никто не знал, но которые теперь работают великолепно. Школы для первого пилотного проекта мы набрали из тех, которые не входили в число лучших, а сегодня они начинают значимо влиять на московскую систему образования.

– Директор 218-й школы, которая, по выражению проректора Московского института открытого образования Ивана Ященко, «буквально ворвалась» в десятку рейтинга школ Москвы 2012 года, сказал в одном из интервью, что результаты ЕГЭ, ГИА, диагностики начальной школы, на основании которых составлялся рейтинг, – это плод работы педагогического коллектива за последние десятилетия. Значит ли это, что хорошую школу не создашь за два года даже благодаря личностно ориентированному финансированию?
– Выдающиеся школы создаются, в лучшем случае, независимо от системы управления, в худшем – вопреки ей, если эта система нелогична, а значит, несправедлива. И тогда требуются годы борьбы. А если система управления логична, т. е. справедлива, процесс ускоряется и тогда в число лидеров за несколько лет могут ворваться те, кто воспользовался новыми условиями.

– Но, может быть, в прежние времена логичность, она же справедливость, была иной, чем это кажется с позиции сегодняшнего дня?
– Соглашусь, у каждого времени своя логика. Когда-то в Москве значительно повысили зарплату учителям иностранных языков, что с позиции сегодняшнего дня кажется несправедливым по отношению к учителям русского языка. Но тогда это казалось логичным, и мы, кстати, сохранили это повышение, – в соответствии с постановлением 86¬ПП при сохранении нагрузки учителя иностранных языков не потеряли в зарплате.
Наверное, значительное увеличение финансирования лицеев и гимназий в своё время тоже имело основания – нужно было создавать маяки, которые станут ориентирами для остальных.

– Кстати, о маяках. Несколько лет назад главным трендом в системе образования, и не только общем, была поддержка лучших – вспомним хотя бы нацпроект. Но сейчас тренд другой – подтягивание слабых, причём, если верить зарубежным гостям семинаров Высшей школы экономики, не только в России. Не получится ли так, что лидеров в системе общего образования Москвы не останется, а все будут на одном уровне?
– Мы хорошо понимаем, что выравнивание, даже путём подтягивания всей системы вверх, как фактор развития системы имеет свои пределы. Ведь даже ток в цепи, т. е. движение, возникает лишь при разности потенциалов. Хотя, если разность потенциалов превышает сопротивление цепи, происходит короткое замыкание. Я уверен, что два года назад система образования Москвы была в ожидании короткого замыкания. Недовольство недофинансированных – директоров, родителей, учителей – было слишком велико. Мы не отобрали ни копейки у тех, кто получал повышенное финансирование, но начали подтягивать финансирование остальных.

Но теперь ни в коем случае нельзя «обнулить разность потенциалов». Чтобы поддерживать стремление школ к развитию, их желание задавать образцы деятельности, появились гранты мэра Москвы – их получили сначала 85, а потом ещё 50 школ, которые задают разность потенциалов. Среди них и большие комплексы, как у Ефима Рачевского, и маленькие школы, как Московский химический лицей и «Интеллектуал», и школа Евгения Ямбурга, работающая с очень сложным контингентом, и школы, где отбирают детей в 8 класс по конкурсу. У каждой есть шанс. В наших рейтингах мы не публикуем баллы, набранные школами, хотя знаем, что разрыв между группой лидеров и остальными уменьшается, и не публикуем списки тех, кто не сумел подняться выше 300¬го места. Пусть каждый думает, что он на 301¬м месте. Эта информация не должна быть публичной – про каждую школу желательно рассказывать только хорошее.

– Понятно, что в идеале каждый ребёнок должен иметь возможность ходить в школу рядом с домом – с этим не поспоришь. Но в регионах обычны ситуации, когда хорошая школа организует подвоз детей – не случайно поставки школьных автобусов и раньше были в рамках нацпроекта, и теперь есть в МРСО, да и на средства регионов их закупают целыми гаражами. Я в своё время, живя в Тушине, в старших классах ездил в школу в Строгине – минут 40 уходило на дорогу, но это не напрягало. Сейчас, когда у многих семей есть машины, доставка становится ещё проще. Стоит ли делать шаговую доступность образования императивом?
– Я приезжаю на работу в департамент к семи утра, уезжаю в десять вечера, но не потому, что без меня тут и часу не обойдутся, а потому что в другое время доехать уже невозможно. Так и с ребёнком: если его везут в школу на машине, надо выезжать в 6.30, а если выехать позже – будешь стоять в пробке на любом маршруте. На метро, конечно, быстрее, но мне жалко ребёнка, который каждое утро будет туда спускаться. Да и московский климат не сильно мотивирует детей к перемещениям.

И мне бы хотелось, чтобы, просыпаясь утром, каждый ребёнок был уверен, что в его микрорайоне есть школа, которая ему нужна и которой нужен он. Где ему готовы помочь определить его направление одарённости, где будут развивать эту одарённость, где не скажут, что у него одарённость литературная, а в этой школе развивают только математическую. Где, если у него не сложатся отношения с классным руководителем 5 «Б», он сможет перейти в 5 «Д». Где он сможет выбрать учителя физики, который ему больше всего подходит и который конкурирует с другими учителями физики, работающими в этой же школе. Вот такие возможности мы должны предоставить детям. Потому что создание школы Сергея Львовича Менделевича – это заслуга Сергея Львовича Менделевича, а создание конкурентоспособных школ в каждом микрорайоне – это работа системы управления.

Анализируя случаи гибели детей на дорогах, я с ужасом понимаю, что 80% из них связаны с большими перемещениями. Вот недавний пример. Семья живёт в Северо­-Восточном округе, недалеко от дома есть школа. Но мама работает в Северном округе, устраивает ребёнка в школу рядом с работой, три года его туда возит. Через три года мама находит работу в другом округе, а ребёнок остаётся в этой школе. Мама уже не может его возить и пишет заявление, чтобы ребёнка отпускали одного – школа не имеет права его удерживать. Каждый день он один возвращается домой – из Северного округа в Северо­-Восточный, для этого ему нужно перейти железнодорожные пути. И в начале декабря, в пятницу вечером, он попадает под электричку и погибает. Уверен, что нет в мире такой школы, которая стоит жизни ребёнка.

– Против этого аргумента возразить точно нечего. Давайте теперь поговорим о приятном. В Москве высокие зарплаты учителей, высокая динамика роста зарплаты, хотя учителя и эксперты отзываются об этом по-разному – кто-­то доволен, кто­-то не очень, иногда эксперты даже говорят о переоценке учительского труда. А Вы довольны достигнутым уровнем? И можно ли говорить о влиянии зарплаты на качество?
– Достигнутым уровнем я не доволен, потому что уверен, что во многих учреждениях при грамотном и эффективном построении штатного расписания, структуры образовательных программ, классов, групп зарплата могла бы быть ещё выше. В школах, которыми руководят наиболее думающие директора, она на самом деле выше. Но больше всего я рад тому, что удалось выполнить поручение мэра и кратно повысить зарплату директоров, потому что на них лежит огромная ответственность.

Оснований для суждений о переоценке учительского труда я не вижу. Проблема в другом: если просто дать зарплату, как иногда это бывает, то, наверное, на качестве это никак не скажется. А если создана система, где никто никому ничего не даёт, а коллективы (не только педагогические, но и в целом школьные) могут сами де-факто заработать эти деньги, привлекая в школу детей, есть стимул работать хорошо. А уж внутри коллектива, надеюсь, деньги делят пропорционально вкладу каждого в общий результат. Это пока ещё сложная проблема, поэтому мы привлекаем к распределению средств Управляющие советы, профсоюзные организации.

– Скажите, в какой мере в сегодняшней реформе образования Москвы Вы используете опыт, полученный за шесть лет работы в федеральном министерстве?
– Мы с коллегами шутили, что работа в министерстве – это ещё и великолепные курсы повышения квалификации, потому мы на работе не 40, а 80 часов в неделю… Опыт, конечно же, используется. Но я бы удлинил названный Вами срок – не за шесть лет работы в министерстве, а с 1992 года, когда я начинал работать в областном управлении образования. Во главе группы оренбургских директоров и заведующих роно я в те годы приезжал в Москву, внимательно изучал опыт, например, Южного округа.

Не могу не сказать о Самаре и многих других регионах – Чувашии, Пскове, Новгороде, Калининграде, боюсь кого¬то пропустить… Но я не скрываю, что стержневой механизм модернизации образования я увидел в Тюмени, и всё позитивное, что я наблюдал в других регионах, удивительно хорошо «нанизывалось» на этот стержневой механизм. А Москва даёт для реализации этих идей уникальные возможности: такого запаса инерции в хорошем смысле этого слова нет ни у одного другого региона.

– Поскольку жизнь московского образования не исчерпывается объединением школ, есть ещё несколько сюжетов, которые точно интересовали Вас во время работы в министерстве. Один из них – информатизация образования. Как она проводится сейчас в Москве? Как влияет на результаты образования, на характер отношений между участниками образовательного процесса?
– В 2011–2012 годах на поставку техники в московские школы были выделены очень большие средства – до этого поставок практически не было в течение нескольких лет и Москва по этому направлению отставала от многих регионов.

Для меня сегодня использование информационных технологий в образовании – это признак моего уважения к способам общения с миром моих учеников, хотя я всегда говорю, что если дети – аборигены цифрового мира, то мы в этом мире – пришельцы, да ещё насильно туда отправленные. Как и некоторые другие учителя, я тоже готов утверждать, что могу преподавать геометрию без всяких компьютерных технологий – на доске мелом всё, что нужно, изображу, всё будет замечательно. И это, наверное, правда. Но если я не уважаю способы общения с миром моих учеников, почему они должны уважать меня, мою жизненную позицию? Многие учителя любят повторять, что учеников нужно любить, и меня это всегда напрягает, ведь любовь – слово ответственное, не нужно произносить его всуе. Любим ли мы, педагоги, детей или нет, это наше личное дело. А вот уважать их интересы, их современный формат жизни мы обязаны. Я не могу быть их ровесником, но обязан быть их современником.

И ещё одно про информатизацию. Не зря в образовательных стандартах появилось слово «метапредметность», а Михаил Валентинович Ковальчук говорит о конвергентности научных дисциплин и технологий. Результат образования – это результат совместной деятельности всего педагогического коллектива, поэтому без познаний во многих дисциплинах невозможно стать хорошим учителем своего предмета. При этом абсолютно понятно, что изучать старыми методами возрастающий объём материала невозможно, и информационные технологии позволяют связать между собой содержание разных предметов – только тогда предметы «начинают помогать друг другу». Когда я работал в издательстве, то очень расстраивался, что некоторые авторы учебников физики не читали учебники химии, математики и наоборот. Но сегодня всё больше авторов учебников, всё больше учителей работают на стыке предметов – в этом резерв роста качества образования, и роль в этом информационных технологий исключительно велика.

Информационные технологии меняют многое в работе управленцев – селекторные совещания в Департаменте образования Москвы транслируются в Интернете (я с удивлением обнаружил, что их обсуждают, например, на новосибирском интернет-форуме). На нашем сайте каждый человек может обратиться со своими предложениями и в кратчайшие сроки получить ответ. Чем моложе дети и чем моложе их родители, тем быстрее они привыкают получать информацию из первоисточников. Но опять же, я вряд ли решился бы открыть сайт обращений и в публичном пространстве проводить рабочие совещания без введения формульного финансирования. На селекторах мы бы тогда только и разбирали, кто сколько получил денег и на каком основании.
Директора старшего поколения, говоря об образовательных комплексах, удивляются: как можно управлять такими огромными учреждениями? Они не учитывают изменения технологий. Чтобы узнать многое из того, что делается в каждой школе, достаточно зайти на несколько порталов, где размещается нужная информация, – давно известна, например, средняя зарплата по каждой школе Москвы и любого другого региона. Можно провести экскурсию по школе, сидя за компьютером; электронный дневник и электронный журнал становятся нормой жизни, даже время прихода и ухода каждого ученика в школе фиксируется на компьютере. Я понимаю, что старшее поколение может воспринимать всё это с недоверием – у всех у нас есть тоска по молодости, но ведь мы же не жалуемся, что появились современные холодильники и стиральные машины, потому что научились ими пользоваться. Об уходе старых технологий сожалеют, как правило, те, кто не осваивает новые.
Я всегда повторяю, что хранить традиции нужно не в технологиях и инструментах, а в ценностях. Причём эти технологии и инструменты позволяют хранить эти ценности в гораздо больших масштабах – к вопросу о сайтах образовательных комплексов, где можно рассказать об истории, учителях и выпускниках всех вошедших в них школ.

– Работая в министерстве, Вы так или иначе занимались вопросами содержания образования – с Вашим именем связано создание учительских ассоциаций, подготовка новых учебников истории и обществознания, введение ОРКСЭ и многое другое. Понятно, что содержание образования – это в основном вопрос федерального уровня, но ведь всё равно Вы имеете своё представление о том, как преподавать те или иные предметы…
– Я никогда не считал себя великим специалистом по содержанию образования – в дискуссиях, о которых Вы напомнили, я был лишь модератором, организатором обсуждений. И сегодня, к счастью, в системе образования Москвы есть огромное количество специалистов по содержанию образования, участвующих в обсуждениях на федеральном уровне. Я стараюсь их поддерживать, но вряд ли могу с ними тягаться – и слава богу. В этом моё преимущество – я никогда не навязывал свою точку зрения, ибо старался быть, как говорили в те годы, равноудалённым от разных групп учёных. Они разрабатывали концепции, мы организовывали обсуждение этих концепций, они спорили и в результате вырабатывали интегрированные мнения, которые я точно не имею права назвать своими.

Сейчас меня гораздо больше волнует вопрос создания условий, правил, адекватных времени, и, если они будут созданы, в профессиональных дискуссиях точно удастся выработать адекватное содержание образования. Хотя, конечно, как у любого человека, десятки лет работающего в образовании, у меня есть и своя точка зрения на многие вопросы содержания образования.

– Возьмём, например, уроки физкультуры – на этот предмет выделен дополнительный час, и Вы не раз собирали специалистов по физкультуре на разных площадках. Какие возможны подходы к преподаванию этого предмета в школах мегаполиса?
– Конечно, организация уроков физической культуры в мегаполисе не может быть такой же, как в сибирском селе, где, наверное, какие-­то виды спорта кажутся более органичными, когда, например, ребёнок на лыжах приходит в школу и на них же идёт на физкультуру.

Я никогда не понимал, почему от физкультуры освобождают – есть ведь такая формулировка в медицинских справках: «Освобождён от занятий физкультурой». Но ведь у слова «освободить» есть хорошо известное значение – освободить можно от наказания. Почему же мы даже на семантическом уровне определили физкультуру как наказание, от которого нужно освободиться? Поэтому наша задача – сделать так, чтобы физкультура перестала быть для детей наказанием, чтобы эти уроки были для детей удобными, безопасными, интересными, современными.

Мы всё время пытаемся навязать нашим детям и внукам те виды спорта, которые нравились нам, – то, что умели мы, обязательно должны уметь наши дети. Но ведь они умеют многое другое, чему мы уже никогда не научимся. Сегодня широко известны новые общеразвивающие виды спорта. Может быть, стоит приобщить к ним школьников? Я совсем недавно собирал московских специалистов по физической культуре, и этот вопрос мы обсуждали.

– А как преподавать математику, которая объявлена чуть ли не национальным образовательным приоритетом и конкурентным преимуществом России? На уровне Президента страны принимается решение о разработке Концепции математического образования. А Вы по образованию учитель математики…
– Недавно вице¬мэр Москвы награждал замечательного мальчишку, который выиграл финал Всероссийской олимпиады школьников сразу по двум предметам – не по математике. Он его спросил: «Как же нужно учиться, чтобы сразу выиграть две олимпиады?» И тот ответил: «Математику учить надо». Это и есть сформированный математический стиль мышления, хотя мне всегда хочется уточнить – геометрический. Именно в геометрии задачи на построение состоят из четырёх этапов – анализа, построения, доказательства, исследования, – которые нужно совершить при принятии любого управленческого решения. Необходимо проанализировать ситуацию, построить алгоритм решения, доказать, что он приведёт тебя к заданной цели, исследовать, что будет, если поступишь по¬другому.

По-­моему, это идеальная методика мышления, эффективный стиль, так как при ведении любых дискуссий их участникам очень важно договориться между собой об общей системе аксиом. Если её нет, то каждый абсолютно логично в своей системе аксиом придёт к своим выводам, и все будут продолжать спор до хрипоты. Но может быть, на старте стоит остановиться и выяснить, есть ли у вас какие­-то совпадающие позиции, отталкиваясь от которых, вы, может быть, избежите ошибок и разрывов в логике и придёте к общим выводам?
Собственно математикой я давно уже практически не занимаюсь, хотя увлекаюсь, и мне важно, чтобы занятия математикой формировали у детей логику мышления и логику принятия решений. Не мне судить, но, наверное, сегодняшнее содержание школьного курса математики не в полной мере нацелено на решение этой задачи. И я рад, что поставлена задача развития математического образования, чтобы дети умели не только считать, но и договариваться между собой. На языке математики – языке общения, языке мышления – легче всего договориться.

– Ключевая идея, о которой Вы всегда говорили, общаясь с региональными управленцами, – комплексность модернизации системы образования, в 2007 году даже появились комплексные проекты модернизации образования. В какой мере в Москве сегодня реализуется этот принцип комплексности, если не считать, простите за тавтологию, создание собственно образовательных комплексов?
– Наверное, ни одну другую отрасль, кроме образования, даже в обиходе не называют системой. И я уверен, что это не случайно, потому что наша отрасль и вправду очень системна. Это означает, что все её элементы связаны огромным количеством отношений и изменение одного элемента влияет на состояние других. Поэтому, конечно, все изменения комплексны, все связаны между собой.

Я не апологет нынешнего состояния ЕГЭ (и не раз говорил, что стандартизированные формы по многим предметам нужно дополнять возможностью проявления знаний, полученных факультативно, возможностью демонстрации широты и глубины интереса к предмету), но, если бы не было ЕГЭ, вряд ли мы могли бы сформировать рейтинг московских школ, ведь он выстраивается вообще без их участия. А так пришлось бы собирать заявки со школ, и на первом месте был бы тот, кто лучше о себе написал. Если бы не было ЕГЭ, то, наверное, не было бы смысла во введении нормативно¬подушевого финансирования, потому что родителям трудно было бы оценить результаты работы конкретной школы, пусть даже ориентиры, которые им даёт ЕГЭ, не всегда точны, но раньше-то ориентиров вообще не было.

Без нормативно-подушевого, формульного финансирования невозможно было бы освободить школы от чиновничьего распределения ресурсов, что равно диктату. Модели финансирования напрямую связаны с технологиями оценки. Ведь сегодня даже роль завуча в школе меняется. Не секрет, что завуч достаточно часто выполнял функцию контролёра над учителями, а сегодня педколлектив сам и морально, и материально заинтересован в высоком качестве своей школы, а значит, в самоконтроле, а не контроле завуча. А в помощь учительскому самоконтролю проводится очень много независимых диагностик – о них можно узнать на сайте Московского центра качества образования. По большинству предметов не нужно контролировать процесс, достаточно знать результат, исключение составляют только те предметы, где результаты невозможно стандартизировать: физкультура, музыка, технология и ИЗО.

Вообще у слова «комплекс» интересная этимология – «сплетённый», «переплетённый». Для тех, кто анализирует только явления, а не сущности, многие наши действия кажутся дискретными, механическими, не связанными между собой. Но нужно лишь желание и, конечно, способность вникнуть в сущность того, что делается. Логика простая, давайте проговорим это ещё раз: если школа обеспечивает качество, то школой интересуются москвичи, следовательно, школу выбирают, школа получает деньги, при необходимости расширяется – такую возможность мы предоставляем. Если школа адекватно оценивает вклад каждого члена коллектива, у них будет мотив работать ещё эффективнее – тогда качество будет расти, количество учеников будет увеличиваться.

Все эти процессы, конечно, имеют определённые пределы, до которых нам ещё очень далеко, но, если мы когда­-нибудь исчерпаем такие механизмы подъёма качества, акцент можно будет сделать на рейтингах и грантах. Но это всё равно не станет завершением модернизации системы образования. Разве можно остановить развитие живого организма?

Опубликовано в «Вестнике образования» №1 в январе 2013 года

Comments are currently closed, but you can trackback from your own site.

Архив