RSS Feed

Евгений Бунимович: «Необходима единая государственная модель инклюзии»

Комментарии отключеныКомментарии
Автор: Евгений Бунимович   05.09.2012  14:20

Насколько четко и комплексно в новом законопроекте прописано правовое положение ребенка в системе образования: его права, обязанности, меры социальной поддержки? Как урегулированы коллизионные вопросы, касающиеся, например, обучения детей-инвалидов или детей, проявляющих выдающиеся способности? Рассказывает педагог, публицист, депутат Московской городской думы, уполномоченный по правам ребёнка в городе Москве Евгений Бунимович.

 Я хочу остановиться на некоторых общих позициях закона, которые представляются мне очень важными. В последние годы в центре общего внимания остаются дети, имеющие проблемы здоровья, дети-инвалиды. Об этом очень много говорят и пишут, но, к сожалению, сегодня только в одном регионе России, в Москве, принят закон «Об образовании лиц с ограниченными возможностями здоровья в городе Москве».

 Такое понятие, как инклюзивное образование, конечно же, необходимо зафиксировать на федеральном уровне как одно из базовых понятий. Всё, что связано с образованием детей с ограниченными возможностями здоровья, а особенно с новой и ключевой формой инклюзивного образования, должно быть очень внятно прописано в законе. Но, несмотря на все мои замечания и замечания моих коллег, пока такой внятности нет. Под видом инклюзии нам предлагают обучение здоровых детей и ребят с ограниченными возможностями здоровья в одном учебном заведении. Часть регионов просто закрывают специализированные учебные заведения, отправляя таких детей в обычные школы. Без четкого решения остаётся серьёзнейший вопрос финансирования этой области образования.

На детей с ограниченными возможностями здоровья нужна совершенно иная нормативная база. В Москве норматив на ребёнка-инвалида примерно в два раза больше обычного. Благодаря увеличенному нормативу собирается большая сумма, позволяющая говорить о медицинском обслуживании учащихся, о привлечении тьюторов и так далее. Но это работает в специальных школах. А представьте обычную районную школу, в которой обучается пять ребят с ограниченными возможностями здоровья. Денег, выделенных в качестве дополнительного норматива, может хватить разве что на тьютора по какому-либо предмету. Ни о каком медицинском обслуживании или специальном оборудовании говорить уже не приходится.

Ещё раз повторюсь: требуется внятное и строгое прописывание всех этих позиций в федеральном законе. В нынешней трактовке закона в статье 5 говорится, что дети с ограниченными возможностями здоровья имеют право на образование, и государство обязуется создать условия для его получения. Вот, пожалуй, и всё, никакой конкретики.

 Второй момент: у нас есть достаточно представительная категория детей, которая называется «необучаемые». Но с точки зрения Конвенции о правах ребёнка, в соответствии с которой я живу и работаю, такого понятия нет вообще. Каждый ребёнок, даже с большими проблемами здоровья, всё равно в чём-то обучаем. Понятно, что это иное, специальное обучение, специальные стандарты. Такое образование невозможно подогнать не только под ЕГЭ, но и под любой единый знаменатель, но оно должно быть!

Эти дети живут в интернатах, подведомственных Министерству труда и социальной защиты. Об их образовании речь не ведётся вообще. Это серьёзный пробел нынешнего проекта закона. Необходимо, чётко прописать, как должен обучаться ребёнок, если он не вписывается в государственный стандарт. Этих позиций в нынешней трактовке я не вижу.

 Инклюзия в моём представлении — это гораздо более широкое понятие, чем просто обучение детей с ограниченными возможностями здоровья. Например, для Москвы, как и для всей России, огромная проблема — дети мигрантов. Как осуществлять инклюзию таких детей? Каким образом включать их в общеобразовательный процесс? Совершенно очевидно, что предварительно они должны обучаться русскому языку. Но как? На каких основаниях? Кто должен этим заниматься? Как это должно финансироваться? Как и чему учить таких ребят? В какой момент они могут включиться в общую программу? Должны ли они при этом сдавать какой-то минимум знания русского языка? В федеральном законе «Об образовании в Российской Федерации» нет ответов на эти вопросы. Как будто нет таких детей. Но сегодня их сотни тысяч! Конечно, это общегосударственная задача. Странно, если её решением отдельно и по-своему будет заниматься Москва и отдельно и по-своему Санкт-Петербург. Необходима единая государственная модель.

И ещё одна ветвь инклюзии должна осуществляться. Я говорю о довольно представительной, к сожалению, категории детей — детях-сиротах, которые живут в интернатах. Они и учатся там же, что на самом деле является нарушением их прав. Совершенно непонятно, почему они должны учиться в отдельном учебном заведении? Это безобразие, доставшееся нам от предыдущих времен, которое надо искоренять.

 В нынешней трактовке закона решение данных проблем лишь декларировано.

Хочу обратить внимание на ещё одну уязвимую детскую категорию — дети, по разным причинам, ограниченные в свободе. Сегодня, когда все научились считать деньги, образование таких ребят тоже провисает. Всем понятно, что оно должно быть. Но кто за это платит? Кто и как обеспечивает образование детей, проживающих в местах лишения свободы или её ограничения? Это тоже вопросы федерального законодательства и серьёзная проблема сегодняшней России. Но такое впечатление, что эта проблема вообще никакого отношения к образованию не имеет. Когда я бываю на совещаниях по этой тематике в Департаменте образования города Москвы и Министерстве внутренних дел РФ, складывается устойчивое впечатление, что разговор идёт о разных категориях детей.

В последнем указе Президента РФ особое внимание уделено одарённым детям, но существующий проект федерального закона «Об образовании в Российской Федерации» не конкретизирует, как эта работа вписывается в общую схему. Все слова о государственном содействии, которое прописано в данном законе, это не терминология закона, это терминология деклараций. Законодательство должно чётко разграничивать, какие полномочия и какие обязательства берёт на себя федеральный уровень власти, а какие — региональный и муниципальный. Все слова о поддержке, содействии и так далее абсолютно ничего не значат, если не прописаны конкретные финансовые и организационные составляющие, если нет ответов на вопросы: кто организует? Кто финансирует? Кто отвечает?

А теперь общая позиция, ключевая для нас в последнее время, противником которой я являюсь, и которая в нынешнем проекте закона явно прослеживается. Я говорю о модели образовательных услуг. По моему мнению, название «Образовательная услуга» сводит образование к комбинату бытового обслуживания. Я ничего не имею против работников этих комбинатов и сам пользуюсь этими услугами, но всё-таки образование и с философской точки зрения, и с педагогической выполняет несколько иную функцию, которую нельзя свести к модели услуг. Это не общие слова, а совершенно конкретная ситуация. Такая модель тут же приводит к тому, что школа оказывается в смешении платных и бесплатных образовательных услуг. И дело не в количестве бесплатных часов, а в принципиально идеологически неверной государственной модели, когда в государственной школе смешивается платное и бесплатное образование. Это российское ноу-хау. Подобного нет нигде. Ни в Соединенных Штатах Америки, ни в более социальной Европе, ни в британской модели образования. Либо ребёнок обучается в частной школе, и родители понимают и готовы за его образование платить, либо ребёнок обучается в государственном учебном заведении. Там есть благотворительные фонды, и любой желающий может финансово поддержать государственную школу, но платных образовательных услуг в ней нет и быть не может.

Смешение платных и бесплатных услуг в одном образовательном учреждении чрезвычайно опасная и непросчитанная вещь. Есть родители, которые готовы платить за дополнительные часы и факультативы, а у других на это просто нет средств. Таким образом формируются совершенно разные социальные категории, и к девятому классу вместо социального лифта мы получаем социальное торможение для тех, кто не может себе позволить дополнительных платных услуг. Это чрезвычайно опасная тенденция. В 90-е годы прошлого столетия у государства не было денег на образование, и школы вынуждены были зарабатывать эти деньги самостоятельно, предоставляя обучающимся платные образовательные услуги. Но сейчас такая позиция ничем не объяснима. В пояснительной записке к закону сказано, что «его принятие создаст правовые условия, обеспечивающие превращение образования в движущую силу и ресурс социально-экономического развития… при одновременном сохранении юридических гарантий свободы и равного доступа к образованию, наиболее полного удовлетворения образовательных потребностей личности». Я понимаю это определение как предоставление равных стартовых возможностей для детей. И школа должна всячески содействовать этому.

Совсем недавно мы проводили исследования, выявляющие основные противоречия, которые наиболее волнуют московских школьников. Это отнюдь не национальные конфликты, которые в настоящее время у всех на виду и слуху. Самое главное противоречие — это богатые и бедные. И сегодня, когда в нашем обществе существует постыдно большой разброс между достатком людей, образование должно содействовать микшированию этого разброса. Вместо этого модель образовательных услуг если не расширяет разброс, то по крайней мере фиксирует его.

 

 

 

Comments are currently closed, but you can trackback from your own site.

Архив