RSS Feed

Павел Мунтян: «Мы — воины армии добра. Мы создаем анимацию позитивную»

Комментарии отключеныКомментарии
Автор: Светлана Сивожелезова   20.07.2012  13:32


Мультфильмы наравне со сказками, визуальным воплощением которых они являются, оказывают огромное влияние на формирование у детей системы ценностей. О том, как делаются современные мультфильмы, чем руководствуются их создатели и чего они хотят достичь, мы беседуем с продюсером анимационных фильмов, одним из основателей анимационной студии ToonBox Павлом Мунтяном.

— Павел, давайте начнём с того, как правильно называется ваша профессия — аниматор или мультипликатор?
— В нашей среде принято говорить «аниматор», хотя я и к слову «мультипликатор» хорошо отношусь. Я ведь не занимаюсь ни мультипликацией, ни анимацией в чистом виде. Я занимаюсь обеспечением того, чтобы это всё существовало и работало, то есть продюсированием анимационного кино. Творческая составляющая тоже есть, но для меня гораздо важнее, что я, как прораб, обеспечиваю её непрерывное функционирование, являясь фактически доктором этого организма.

— Почему вы выбрали такую профессию?
— У каждого человека в детстве есть разные желания и стремления. Что-то потом превращается в хобби, а иногда и в работу. Те, у кого детские желания превратились в работу, — самые счастливые люди. У меня совпали хобби и работа, и то, что с детства привлекало, превратилось в профессиональную деятельность. Сейчас я занимаюсь именно тем, чем и хотел заниматься. Я понимаю, что как аниматор и режиссер никогда бы не состоялся, но я тот человек, который делает какие-то концепции, и у которого получилось свой административный дар воплотить в этом направлении.

Кроме того, мне очень нравится, что продюсеров анимационного кино в России практически нет. Это, с одной стороны, очень узкий профиль, а с другой — очень интересный. Везде пусто, можно делать практически всё, что хочешь, и перспектив много. Это очень интересный бизнес, и он мне не просто нравится, а я действительно счастлив.

— А вы придумываете идеи для новых фильмов?
— Идеи — да. Есть, конечно, сценаристы, но концепцию придумываем я и мой партнер — художественный руководитель. Мы обсуждаем идеи, и если находим общий язык, я привлекаю финансирование, организую обслуживание, а мой партнер делает так, чтобы этот проект был должного уровня.

Первые сценарии мы зачастую пишем вместе с художественным руководителем, дальше подключаем либо сценаристов из штата, либо сторонних людей. Но самые первые, пробные вещи идут именно от нас.

— Как рождаются идеи мультфильмов?

— Наши идеи вынашиваются годами. Самое главное — «выковырять» то, что сидит у тебя очень-очень глубоко и что по-настоящему хотелось бы воплотить. Идей приходит много, но нужно отсеять неэффективные, и это достаточно сложно.
Анимация — это не кино. Мы не ищем сюжеты в повседневной жизни. Мы очень глубоко копаемся в самосознании и вынимаем оттуда максимально интересные решения, которые в жизни, может, и не существуют, и уже потом подтачиваем их под мировосприятие остальных людей, чтобы было всем понятно и всем интересно.

— Сколько времени уходит на создание фильма — от идеи до завершения?
— Это очень долгий процесс. В основном мы ориентируемся на сериалы: я считаю, что только сериалы спасут российскую анимацию. Никаких других способов нет. Я не верю ни в полнометражное, ни тем более авторское кино. Сериал создаётся от двух с половиной до четырех лет.

— Сериал — это сколько серий, по-вашему?

— По-нашему — от 26 до 52 серий в сезон. Самое главное — сделать первый сезон. Подготовительный период занимает от полугода до года. В это время делаются концепции, прикидки по диалоговым сценариям (если это диалоговое кино), зарисовки, раскадровки и так далее. Делается библиотека персонажей, графических элементов, звуков. Привлекаются деньги, начинается работа, создаётся пилотная серия. Пилотная серия делается долго, потому что нет ничего, кроме тех библиотек, которые были подготовлены заранее. Уже с первой серии библиотеки начинают дополняться и к моменту готовности, допустим, 20-й серии библиотеки уже настолько обширны, что работать с материалами гораздо проще.

Каждая серия сначала прорисовывается в картинках (так называемая раскадровка), потом из этих картинок делается как бы живой комикс (видеокомикс), чтобы было понятно, в какой момент какое событие происходит. Там ещё нет анимации, а только линия следующих одна за другой картинок — аниматик. Под аниматик подкладываются голоса артистов, значит, артистов тоже нужно записать. Потом из этого живого комикса для аниматоров делаются флэй-ауты, то есть прорисовываются персонажи в конкретном месте в конкретных ключевых позах. Из этих поз делают уже анимацию. Дальше всё это собирается, выставляются фоны, идет сложная постобработка, добавляются спецэффекты. Самое последнее — это наложение шумового озвучания: когда есть артисты и все шумы, подзвучивается всё, что происходит, параллельно с этим пишется музыка и так далее. Процессов очень много.

Если взять фильм, скажем, на 11 минут, в нём может быть задействовано 20, 30, 40 человек. Мало того что это долго, это ещё и дорого: произвести 11-минутную серию, даже если это потоковый сериал, стоит от 82 тысяч долларов. Соответственно, несложно посчитать, сколько стоят 26 или 52 серии.

— Как вы решаете, успешная серия или неуспешная, пойдёт или не пойдёт сериал?
— Всё достаточно просто: мы ориентируемся на собственное чутье. Пока что — тьфу, тьфу, тьфу! — оно нас не подводило. Вообще, в работе самое важное ориентироваться на собственное чутьё. Если смотришь на картинку и про себя говоришь, как Станиславский: «Не верю», значит, надо что-то переделывать. Когда слушаешь, как актеры озвучили персонажей, и понимаешь, что где-то наиграно, где-то не доиграно, то говоришь: «Не верю» и всё переделываешь.

— Но это же может быть бесконечно!
— Нет, не бесконечно, где-то, в конце концов, понимаешь: «Вот здесь — верю!», и оставляешь. Точно так же с идеями: если мы чувствуем, что в них чего-то не хватает — жизни, энергии — мы такие идеи отбрасываем. А когда находим то, что нам кажется перспективным, я с этими картинками и всеми предподготовленными материалами ношусь по всему рынку — и российскому, и западному — и подаю заявки на субсидии. И по реакции людей, которые будут деньгами участвовать в этом проекте, уже можно понять, видят они в этом деле перспективу или нет.

Дальше — пилотная серия. Зачем она делается? Чтобы провести потом фокус-группу. Детский сериал проверяется отдельно на мальчиках и девочках разных возрастных категорий (или, как мы называем, разной возрастной цивилизации). Детям показывают ролик, а потом задают простые вопросы, на которые мы чаще всего ожидаем какие-то бинарные ответы («да» или «нет»). По нескольким группам собирается статистика. Если мы везде не попали, то либо нужно всё переделывать, либо закрывать проект. Если попали, значит, всё хорошо, и процесс идет дальше.

— Каким проектом для детей вы сейчас занимаетесь?

— Для детей мы сейчас делаем проект «Куми-куми». 12 июля сериал уходит в печать на DVD, а осенью выйдет на телевидении. Это невербальный сериал, полностью построенный на пантомиме, и он подготовлен в первую очередь в расчёте на международного зрителя. Мы хотим, чтобы его посмотрели не только русские дети, а чтобы он понравился и корейцам, и американцам, и китайцам…

— Почему у вас такой настрой?
— Потому что сейчас американский зритель гораздо лучше приспособлен к пониманию того, что хорошо и что плохо в кино и анимации, он не так негативно настроен. Ведь русский зритель очень агрессивный, ему изначально всё не нравится, и поэтому на русского зрителя ориентироваться достаточно трудно.

В Штатах выходит 10–12 новых анимационных сериалов каждый год, а в России за весь постсоветский период — когда это финансировалось государством — сделано всего 8–9 проектов. Это вообще ничто, а наш рынок может каждый год потреблять 10–12 новых проектов. И поэтому всё, что приходит с Востока, с Запада, в меньшей степени из Европы, поглощается легко и без проблем.

О школе

Самым страшным предметом в школе для меня был английский язык. Я учился в спецшколе по английскому языку, это была хорошая школа, с сильными преподавателями. И было внутреннее понимание того, что язык пригодится. Хотя тогда, в конце 80-х — начале 90-х предположить, что вообще когда-нибудь окажусь за границей, было просто невозможно. Это была какая-то фантастическая мечта — когда-либо оказаться в Лондоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе. Но я понимал, что английский язык мне очень нужен, боролся с собой, хотя давался он мне тяжело. И только в институте, где был спецкурс по английскому языку, у меня в какой-то момент просто щелкнуло: «Всё, я язык знаю». Это было очень странное ощущение, в один момент. Это случилось за неделю до моей первой поездки в Штаты. И когда я туда приехал, то не испытывал никакого дискомфорта.

А из любимых предметов — математика. Моим учителем был человек, плохо говоривший по-русски, но сумевший привить любовь к этому предмету. Уже в 5 классе, когда у нас ещё не было алгебры, мы самостоятельно выводили прогрессии. А уже в институте математику у нас преподавал Александр Сумбатович Сумбатов. Он так легко давал нам высшую математику, что её знали все! Это был единственный предмет, по которому мы, придя с занятий, сразу же начинали делать домашние задания. Ни по какому другому предмету ничего подобного не было. При этом мы ещё конкурировали между собой, кто придумает лучшее решение.

Я считаю, что к любому предмету можно возбудить такой сильный интерес учеников.
Интересно, что хотя нелюбимым предметом был английский, а любимым — математика, эта наука пригодилась мне в жизни в меньшей степени, чем язык. Хотя здесь можно вспомнить известную фразу Ломоносова о математике, которая хороша уже потому, что ум в порядок приводит.

— Павел, вы изучали психологию и стали кандидатом психологических наук. пригодились ли психологические знания в вашей работе?
— Да, конечно. В анимационном кино они широко используются. Есть вещи, которых не видно, но которые есть. Есть фразы, которые можно не произнести, но зритель их услышит. Зрителя всегда можно к чему-то подтолкнуть, в чём-то убедить. Зрителем можно даже управлять. Чем хороша анимация? Ведь это, по большому счету, управление массовым сознанием, как кино и телевидение, только более долгоиграющее. Из всех видов телевизионного искусства анимация самая долгоживущая.

Несколько дней назад я был на лекции Джона Ласеттера — художественного руководителя Pixar Disney и одного из основателей Pixar (вместе со Стивом Джобсом). Он сказал правильную вещь: ныне живущих людей, которые активно смотрели кино 30-х или 50-х годов, немного, а анимацию смотрели и смотрят до сих пор все — и дети, и взрослые.

Мало того, если человек начинает увлекаться какими-нибудь американскими популярными анимационными сериалами, то оказывается, что многие из них стартовали 20–25 лет назад, но смотрятся и сейчас с большим удовольствием, хотя телесериалы тех лет уже не смотрятся совсем.

— С вами работает большая команда. Как вы подбираете людей?
— С 1 июня у нас начинают работать так называемые интерны. В России нет специалистов в данной области — пусто, вакуум. Потеряна школа, потерян навык. Людей, которые к нам приходят, даже если они работали аниматорами, приходится полностью доучивать и «дотачивать». Нет аниматоров, нет сценаристов. Нет художников, никто не умеет рисовать, а тот, кто считает, что умеет рисовать, не знает, что такое анатомия, свет, цвет, масса, перспектива, объем… Очень много амбиций и очень мало профессионализма.

Недавно я в очередной раз посетил Нью-Йорк, провел там две недели в поездках по анимационным студиям. Американец работает так: он приходит утром на работу, надевает наушники, включает музыку и до вечера работает. Кроме работы, на его экране (планшете, листе бумаги) ничего нет. А у нас человек пришёл на работу, проверил почту, посетил социальные сети, попил кофе, пообщался с коллегами и только потом начал работать. И то, это такая работа: с перекурами, перекусами — и день прошёл.

Мы сейчас ввели выработку. Вообще, мы очень лояльно относимся к сотрудникам: ввели всякие «вкусности» типа добровольного медицинского страхования и иже с ним. Помимо этого, у нас можно приходить на работу до 12 часов в любое время. Но все опаздывают! Я понимаю, что если бы разрешил приходить на работу в 2 часа дня, опаздывали бы так же.
А американцев не надо мотивировать, они просто вкалывают, и всё.

— Может, у них изначально уровень зарплат выше?

— Дело не в этом. Просто они профессионально подходят к собственному труду. Вот мы всё постсоветское время над ними смеялись, а сейчас, поработав с американцами и посмотрев, как они всё делают, я не говорю, что они великие, нет, я просто вижу: где у нас катастрофическая просадка, а у них — фантастический подъем. Они очень трудолюбивые, упёртые и, самое главное, любят свою работу и занимаются, чем хотят.

— Вы не планируете открыть детскую школу анимации?

— Нам пока рано этим заниматься. Интерны, которых мы берём на обучение, — это люди, закончившие институт либо только что поступившие в какой-нибудь вуз, которые хотят заниматься анимацией, и мы их будем «прокачивать». Мы в человека вкладываемся силами, ресурсами, энергией, а он за это подписывает контракт с обязательством отработать у нас в течение определенного времени.

— Вы будете посылать их дополнительно учиться?

— Уже посылаем. У нас ребята ездят во французскую школу Gobelins. Если человек едет учиться по своей инициативе, мы оплачиваем 50% стоимости обучения. Если сами отправляем, то берём на себя все расходы на обучение.

— А как у вас проходит подбор интернов?
— Мы сейчас сотрудничаем с Британской школой анимации. Там работают режиссеры, с которыми у нас налажены дружеские, человеческие отношения, и они подсказывают нам, кого имеет смысл брать.

— Можете назвать ценности вашей компании?

— Мы — воины армии добра. Мы создаем анимацию позитивную.

Очень сложно делать анимацию для детей. Очень сложно делать анимацию умную, и при этом так, чтобы она была нужна всем. Очень просто делать арт-хаус, который будут смотреть 300 человек, и гораздо сложнее сделать кино, которое будут смотреть 30 миллионов. Мы делаем мейнстрим, а в него вторым, третьим, четвертым планом вкладываем массу вещей, которые хотим донести до зрителя.

— Современный зритель-ребёнок отличается от нас в детстве?

— Моему сыну сейчас пять лет. То, что знает и умеет он и его сверстники, мне в его возрасте даже и не снилось. Какой английский язык? Какое там знание всех видов динозавров, планет, звёздных систем? Мой сын читает, считает, пишет. Он никакой не индиго, он такой же, как и все его одногруппники по детскому саду. Они общаются, делятся информацией, но им по пять лет! Мне только жалко, что этот ритм у них в какой-то степени отнимает детство. И они должны будут быстрее перейти из инфанта в цивилизацию взрослых.

Мне раньше, чтобы найти картинку со слоном, нужно было перекопать кучу книжек. Ребенок сейчас открывает «Яндекс. Картинки» и видит сто миллионов картинок слонов, с которыми можно делать всё что угодно. То есть сейчас ребенок получает информацию мгновенно. Соответственно у него обучаемость идёт гораздо быстрее, и мозг у него загружен намного больше.

Всё меняется, и как бы мы к этому ни относились, процесс эволюции общества и человека всё равно идёт. Даже если нам кажется, что это не эволюция, а деградация, это все равно эволюция.

Мы можем переживать по поводу тактильно-визуального восприятия современных детей. Планшеты, тачскрины — от катания пальца по экрану уже никуда не деться, это свершившийся факт. С этим можно бороться сколько угодно, но это не поменяется. С этими вещами нужно не просто смириться, а начать взаимодействовать. Как говорит моя мама: «Это не хорошо и не плохо — это факт».

Comments are currently closed, but you can trackback from your own site.

Архив