RSS Feed

Как понимать «народ» и «нацию»

Комментарии отключеныКомментарии
Автор: Валерий Тишков   07.03.2012  11:55


О соотношении понятий «народ» и «нация» рассуждает доктор исторических наук, профессор, академик РАН Валерий Тишков.

Бывают ситуации, когда распространенный термин, даже перекочевавший в политико-правовой язык, так и остается без четкого и общепринятого определения. Еще бывают термины, которыми пользуются разные категории людей, главным образом представители науки и политической элиты, чтобы самим этим термином обозначить свой статус или придать этому статусу желаемую легитимность. Например, в период распада СССР и «парада суверенитетов» термин «автономная республика» считался унизительным по сравнению с «национальной (или союзной) республикой», ибо последние считались «государствами», а первые — нет. К многозначным научным и политико-правовым категориям относятся и понятия «нация» и «национальность». В современной России по этому вопросу высказываются самые разные мнения. 29 февраля, на встрече с руководителями своих избирательных штабов в столичном Манеже кандидат в президенты Владимир Путин сказал: «Мы — многонациональный народ, но мы есть единая российская нация». Как понимать эту ключевую фразу?

Соотношение понятий «народ» и «нация»
Несмотря на то, что понятия народ и нация употребляются в разных смыслах, мы все же будем исходить из общепринятых в мировой науке и в общественно-политической практике категорий. Народ и нация чаще всего рассматриваются как синонимы. Слово «народ» как территориальное сообщество и как согражданство носит более обыденный характер. Под ним, как правило, имеется в виду население страны. Британский, испанский, бразильский, канадский, австралийский, китайский, российский народы означает население соответствующих государств. Тот же смысл носят обозначения жителей страны по ее названию: австралийцы, бразильцы, британцы, испанцы, канадцы, россияне. Под этой категорией понимаются все жители страны разной этнической принадлежности, включая иммигрантов. Условно можно назвать эту общность народом по государству. В определенных ситуациях или в политико-административных целях иммигранты (тем более, если они не граждане) не считаются частью соответствующего народа. В России в понятие российского народа не входят временные трудовые иммигранты, и россиянин — это тот, кто имеет российский паспорт, а также дети этого гражданина или гражданки.

Однако понятие народ используется равным образом применительно к этническим общностям (в России в последние два-три десятилетия также используется термин этнос). Поэтому есть понятия армянский, русский, татарский, чеченский, чувашский и другие народы, и есть понятие «народы России» наряду с понятием «российский народ». Всего в Российской Федерации, согласно переписи населения 2002 года, проживало 158 народов или этнических групп, а вместе с подгруппами (например, казаки и поморы в составе русских, кряшены и сибирские татары в составе татар, кубачинцы и кайтагцы в составе даргинцев) общее число этнических «единиц» составляет 182.

Иногда синонимом может быть понятие национальность. Но это только в России. В остальном мире слово национальность (nationality) означает гражданство той или иной страны. Россияне уже научились отвечать в визовых анкетах на вопрос о национальности словом «Россия», но внутри страны национальность по-прежнему означает этническую принадлежность.

Понятие нация носит более строгий и более политический характер. Оно нагружено символическим и эмоциональным смыслами, но по сути своей подразумевает народ в форме государственного территориального сообщества. Подобная формула доминирует в мировой политической практике. Таков и современный научный взгляд на нацию. Американский антрополог венгерского происхождения Катрин Вердери пишет:
«Нация — это аспект политического и символического/идеологического порядка, а также мира социального взаимодействия и чувства. В течение многих веков она являлась важным элементом системы социальной классификации». Поскольку коренное значение этого слова «быть урожденным», то под нациями понимались самые разные сообщества: гильдии и корпорации, землячества в старинных университетах, феодальные сословия, массы людей и групп, имеющих общую культуру и историю. Это понятие изначально служило инструментом отбора, ибо сплачивало в общую массу одних людей, которых нужно отличать от других, существующих бок о бок с этими первыми. Критерии отбора менялись в зависимости от времени и контекста.

«В современную эпоху, — пишет Катрин Вердери, — нация стала мощным символом и основой классификации в международной системе национальных государств. Ею обозначаются отношения между государствами и их подданными, а также между одними государствами и другими; это идеологический конструкт, играющий важную роль в определении позиций субъектов как в рамках современного государства, так и в рамках международного порядка. Это значит, что нация имеет решающее значение для определения способа связи государства со своими подданными, который отличает их от подданных других государств, а также для его внешнего окружения».

Связь понятий нация и государство отражена в сложной категории нация-государство (nation-state). Это есть общепризнанное обозначение всех суверенных государств мира, входящих в Организацию Объединенных Наций и считающих себя государствами-нациями. Среди всех суверенных государств — членов ООН нет таких, которые не считали бы себя национальными государствами. Даже если в их конституциях и в доктринах признается сложный характер населения и отдельные его группы также называют себя нациями. Как пишет французский политический социолог Доминик Кола, «нация представляет собой продукт определенных социальных условий и не является продолжением природы другими способами. Нация есть ни что иное, как государство-нация: политическая форма территориального суверенитета над подданными и культурная (языковая и/или религиозная) гомогенизация группы, накладываясь друг на друга, порождают нацию». Этот автор не прав только в одном: установка на достижение культурной однородности нации (чтобы все члены нации говорили на одном языке, молились одному Богу и имели одинаковые культурные традиции) никогда в истории не реализовалась. Несмотря на масштабные и часто насильственные попытки со стороны государства и большинства населения ассимилировать и сделать культурно однородным население своих стран, современные нации остаются культурно сложными образованиями и это их разнообразие признается и поддерживается как правительствами, так и международно-правовыми декларациями и конвенциями.

Сегодня все мы живем в национальных обществах, которые обязаны своей идентичностью политическому единству государств. Однако государства стали возникать до возникновения «наций». Две политические сущности — современное государство и современная нация — сплавились в форму национального государства не ранее конца XVIII столетия. Но в юридическом и политическом контекстах мы обычно пользуемся понятиями «нация» и «народ» как взаимозаменяемыми. Хотя, помимо прямого юридического и политического значения, термин «нация» несет в себе также указание на общность, сформированную по критерию единства происхождения, культуры и истории, а часто также общего языка. Поэтому отнюдь не случайно понятие «нация» имеет двойственное значение — Volknation и Staatsnation, иногда называемые «культурной нацией» (или этнонацией) и государственной (или гражданской) нацией.

В Российской Федерации существует именно такая практика: нациями считают и признаются все исторически населяющие страну народы (этнические общности), но нацией считается и всё многоэтничное население страны. Одна форма идентичности (этнонациональной) среди россиян совсем не исключает другую, общероссийскую идентичность. Именно на этой основе строится патриотизм, гражданская ответственность и солидарность, а также существуют такие привычные для нас понятия, как национальные экономика и доход, национальные интересы, национальные проекты, здоровье нации, лидер нации, национальная олимпийская команда и так далее.

Охват политическими правами населения, переход от статуса отдельных подданных к статусу гражданина потребовал определенного исторического времени, но, во-первых, он происходил уже и при авторитарных правительствах, а, во-вторых, он и до сих пор имеет разную степень охвата и разную полноту понимания суверенного гражданина. Невозможно отрицать и разную степень социальной интеграции в рамках современных наций. Наций с целиком лояльными гражданами, всецело солидарными друг с другом и с властью, без внутренних коллизий и даже открытых конфликтов, в мире не существует. Мы не найдем на политической карте мира такого государства, которое отвечало бы всей полноте идеального представления о национальном государстве. В Великобритании и Испании действует многолетнее и упорное сепаратистское подполье, в Канаде и Бельгии существуют двух- и трехобщинные разноязыкие части страны и жесткие сепаратисты и так далее. Свои специфические представления о правах человека существуют в странах Азии, а в мусульманских странах трудно вести речь о суверенном личностном статусе женщин. Тем не менее, все эти страны числятся среди национальных государств.

Нацию следует понимать как принимаемую на массовом уровне идею о суверенном и солидарном согражданстве, а не как буквальное наличие всех составляющих ее атрибутов. Здесь важно другое: современное содержание нации означает не просто принадлежность подданного к конкретному государству и его согласное подчинение властям. Это означает, что юридическая принадлежность к государственной общности (через паспорт, через присягу или другое действо), само по себе членство в гражданской нации придает, по словам Хабермаса, «добавочный политический и культурный смысл вновь обретенной принадлежности к общности полноправных граждан, активно способствующих ее упрочению». Именно идея нации затрагивает сердца и умы людей в большей степени, чем абстрактные понятия прав человека и народного суверенитета.

Заметим, что в историческом российском государстве (Российская империя — СССР — Российская Федерация) понятие гражданства с момента его появления в эпоху Петра I и Екатерины II также не ограничивалось юридическим статусом. Оно обозначало одновременно принадлежность к единой историко-культурной общности (российскому или советскому народу) и наличие среди многих стремления «активно способствовать ее упрочению», то есть служить Отечеству и защищать Родину.

Представления об этнической и гражданской нации
Итак, существующая в мире категория национальность обозначает граждан той или иной страны. Гражданин Великобритании (этнические англичанин, ирландец, шотландец, уэльсец или выходец из иммигрантов) является членом британской нации. Канадские франкофоны (главным образом жители Квебека), англофоны, индейцы и эскимосы, иммигранты итальянского, украинского или русского происхождения — все они канадцы, если имеют канадское гражданство и достаточно интегрированы (обычно предоставление гражданства связано с интеграцией, если оно не куплено за деньги в виде капиталовложений в стране или не пожаловано за особые заслуги). В испанскую нацию входят не только кастильцы, составляющие большинство населения страны, но и каталонцы, баски, галисийцы и другие граждане Испании, независимо от регионально-культурных различий и регионально-этнических идентичностей. Каталонец является одновременно представителем испанской нации.

Конечно, есть радикальные элементы, например, баскские и ольстерские экстремисты или квебекские сепаратисты, которые могут отвергать принадлежность к испанской, британской или канадской нациям соответственно. Но эти крайние случаи только подтверждают норму: подавляющее большинство басков и каталонцев считают себя испанцами, а основная часть квебекцев — канадцами. Данную закономерность подтверждают как референдумы среди населения, так и общенациональные празднования спортивных побед, как, например, «испанской Барселоны» (хотя Барселона — это столица Каталонии) или сборной Канады по хоккею (хотя более половины игроков этой команды — франкофоны).

В Шотландии всегда были сторонники шотландского этнонационализма, выражавшегося в историческом мифе, региональном патриотизме, особых культурных традициях, языковой отличительности. В последнее время этот национализм обрел отчетливые политические формы вплоть до инициирования местной правящей партией референдума о государственной независимости Шотландии. Однако сегодня господствующая идея государственного устройства страны заключается в идее не английской, а британской нации. Мы видим, что шотландцы, включая бывшего премьер-министра Великобритании Гордона Брауна, понимаются как составляющая часть нации. И шотландский поэт Роберт Бернс — это порождение той же самой нации, а не только этнических шотландцев. Важно также отметить, что представлять себе гражданские нации только как сообщества носителей одинаковых паспортов, а этнические нации как подлинных производителей культуры и всего остального, включая саму государственность, означает радикально снижать смысл и роль основной формы человеческих коллективов. Такой формой являются территориально-государственные сообщества, обладающие разной степенью политической и социальной консолидации и этноконфессиональной гетерогенностью, но имеющие общие историю, культуру и идентичность.

Некоторые российские политики и ученые подвергают сомнению наличие гражданской нации в современной России, ссылаясь на многоэтничный состав населения или на неразвитость самого гражданского общества. Особенно много таких высказываний появилось в последнее время, а возглавлявший избирательный штаб Владимира Путина режиссер Станислав Говорухин даже назвал понятие россияне «поганым словом». Писалось и о том, что русские никогда не станут россиянами, намеренно или по недопониманию представляя дело так, что российская идентичность требует отказа от русского самосознания. Эти рассуждения во многом ошибочны. Все замеры общественного сознания среди граждан России, включая и юных россиян, говорят о том, что идентичность «я — россиянин» стоит на первом месте, после которой следуют другие формы коллективного самосознания (этническая, религиозная, местно-региональная и другие принадлежности).

Более того, фактически каждая страна обладает собственным культурным багажом, порожденным историей и вкладом носителей разных традиций. Россия не является исключением, как в смысле характера культурного производства, так и в смысле «ощущения единой исторической судьбы». Следует помнить, что применительно к средним векам и даже к новому времени, не говоря уже о древности, правильнее говорить не о «народах», как мы их понимаем сегодня, а о племенном населении и о разнокультурных общностях, которые «народами» себя не осознавали, а тем более никаких «конкурирующих исторических мифов» не имели. Завоеванные или присоединенные к России «народы» до этого чаще всего пребывали под господством собственных или иноземных правителей: татарских и джунгарских ханов, польских и шведских королей, турецких и персидских властителей. Такова была природа тогдашних раннегосударственных и социально-культурных коалиций людей, что этничность, включая даже язык, мало что значила для их оформления. Когда речь шла о власти и подчинении, восприятия людей были совсем другими. На протяжении длительного времени существования российской монархии «вхождение» или покровительство русского царя (государственные границы в те времена не оформлялись) считалось не только желанным и почитаемым, но и жизненно важным или же просто «богоданным», то есть предрешенным некими высшими силами.

Образ русского «белого царя» как идеального государя, как арбитра и заступника был частью массового сознания присоединенных к России в разной время нерусских народов. Российский историк Вадим Трепавлов: «Высшая государственная власть понималась как явление, во-первых, тотальное, всеохватное, пронизывающее все сферы жизнеустройства; во-вторых, магическое, далекое и недостижимое, недоступное для простых людей; в-третьих, персонифицированное — воплощенное в монархе. В эпицентре власти основным ее носителем естественно оказывался царь. Именно его абстрагированный образ (а не конкретно-исторический индивидуум!) служил воплощением тех надежд, иллюзий и стереотипов, которые были характерны для традиционной политической культуры народов России в XV-XVIII веках. Представления о верховном сюзерене формировались во многом стихийно, по ходу жизни в пределах государства, но порой также пропагандировались (насаждались) властями на местах. В условиях, когда волей истории в общих границах объединились носители многих языков и нескольких религий, фигура государя служила одной из немногих идеологических и политических скреп колоссальной полиэтничной державы».

Нация и многоэтничность
Население государств всегда было многоэтничным. В каждом государстве проживают представители разных этнических групп, которые могут, кстати, также называться нациями, народами, меньшинствами в зависимости от степени самоорганизации этих групп и политики правительства той или иной страны. В Турции, например, вообще не признается существование каких-либо других групп, кроме собственно турок, хотя в стране проживает несколько миллионов курдов с отчетливым самосознанием и с организованной борьбой за свои права (лидер курдов Оджалан был приговорен в Турции к смертной казни). В Китае 55 неханьских народов общей численностью в сто миллионов человек называются этническими группами или национальными меньшинствами. В Канаде группы аборигенного населения (индейцы и эскимосы) называют себя «первыми нациями». Это обозначение стало общепризнанным даже на уровне Конституции. В дореволюционной России после сложения централизованного государства существовало основное понятие русский (российский) народ. В отношении этнических меньшинств и неправославных использовались понятия инородцы, иноверцы, племена, туземцы, народности и другие категории. Важно отметить, что русский народ представлял собой широкую (внеэтническую) категорию. Известная и ныне переизданная книга автора XIX века Михаила Забылина «Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» включала сведения о татарских, чувашских, мордовских, черемисских свадьбах, о шаманизме среди тунгусов и самоедов и о других этнокультурных традициях, которые к собственно русским и даже к православным отнести было нельзя.

В СССР этнические общности назывались по-разному: национальными меньшинствами, национальностями, нациями и народностями. Современное понятие «национальное меньшинство» перегружено противоречивыми смыслами. Как пишет один из специалистов по данной проблеме Александр Осипов, «оно может играть разные роли: быть способом категоризации населения, описывать отношения субординации и доминирования, выступать как политическая программа, служить основой риторического и институционального включения тех или иных групп в политическое сообщество или их исключения и так далее. Симптоматично, что никому пока еще не удалось выработать общепризнанную дефиницию меньшинства».

В современной России есть свои особенности в понимании и использовании этого термина. Фактически все авторы, особенно юристы, политологи и социологи, воспринимают меньшинства как объективно существующие и культурно определенные группы, а проблему меньшинств как проблему отношений между группами или между группой и государством. В отечественной юридической литературе является общепризнанной трактовка коллективных прав меньшинств как права на «выживание», «развитие», «самоопределение», а достижение равенства понимается как обеспечение равных прав этнических групп и коллективных прав меньшинств. При этом искаженно трактуется смысл зарубежного права в данной сфере конституционно-государственного строительства и международной политики, включая смысловое содержание переводимых терминов на русский язык.

Самое уязвимое в отечественной трактовке меньшинств — это сохраняющееся с советских времен этнонационалистическое представление о группах людей среди одного согражданства, которые, якобы, живут за пределами «своих» национально-государственных образований или «своей» этнической территории. На самом деле в России все граждане живут на территории своего национального государства, а «этнических территорий» в государстве вообще не существует кроме определенных законом участков для ведения традиционных видов хозяйства коренными малочисленными народами Севера. В целом же в государстве, в том числе и в России, действует принцип: право на территорию путешествует вместе с гражданином.

Население государств, то есть гражданские нации, как правило, также отличаются сложным религиозным и расовым составом. Для современных государств многоэтничность и поликонфессиональность народа (или нации) — это норма. Культурная сложность наций относится и к языковой ситуации, ибо одна из отличительных характеристик этнических групп — язык. Очень мало государственных народов или наций, представители которых говорили бы на одном языке. Среди мексиканцев, например, около 10% составляют индейцы-аборигены, говорящие на языках групп майя и ацтеков, а швейцарцы используют четыре языка: немецкий, французский, итальянский и ретороманский. Поэтому нации многоязычны, хотя чаще всего по причинам демографического большинства или удобства коммуникации доминирует один или два языка. Таким языкам в целях государственного управления и консолидации населения страны может придаваться официальный статус.

Общепринятый правовой подход заключается в том, что бюрократии должны разговаривать на языке большинства налогоплательщиков, а не налогоплательщики должны выучивать язык чиновников. Этот тезис актуален для постсоветских государств, особенно для Латвии, Украины, Казахстана, где добрая половина платящих налоги жителей пользуется русским языком как основным языком знания и общения.

Имеющиеся среди населения государств различия (этнические, языковые, религиозные и даже расовые) относятся к категории культурных. Многокультурный характер населения ныне признается практически всеми государствами-нациями. Однако существуют государства, идеологии и религиозные системы, не признающие культурную сложность наций и культурную свободу человека. Так, например, ислам фундаменталистского толка отвергает возможность выхода из религии и насаждает представление об исламской умме как своего рода нации-общности на основе веры, а не государства. Следует сказать, что и в христианстве этническое начало мало что значит, ибо «для Бога нет ни эллина, ни иудея».

В России исторически было так, что все принявшие православие считались одним народом, который назывался русским или российским. Только в последнее время среди некоторых православных активистов и даже священнослужителей появились ревнители исключительно русского взгляда на Россию, для которых российскость выглядит как нечто подрывающее основы государственности. Церковь в России действительно носит название Русской православной церкви, но в этом названии меньше всего этнического содержания.

Концепты многорелигиозной, многорасовой и многоэтничной нации и единого народа с разной степенью успешности утверждаются в таких крупных странах, как Австралия, Бразилия, Канада, США, Великобритания, Китай, Индия, Пакистан, Индонезия, Новая Зеландия, Филиппины, Танзания, Нигерия и даже ЮАР, несмотря на длительно существоавший жестокий апартеид. Формула «единство в многообразии» как основа политического устройства и управления находится в арсенале большинства современных государств — от огромной Индии до маленькой Ямайки.

Наконец, есть государства, где укоренилось представление о нации как об этнической целостности, говорящей на одном языке и имеющей свой особый характер («этническую психологию») и даже этногенофонд. Эта доктринальная и политическая традиция восходит к австро-марксистам и к российским большевикам. Она была на вооружении в Германии в период правления национал-социалистов и некоторое время сохранялась и после второй мировой войны. В науке и в общественной практике она утвердилась главным образом в СССР и в регионе его идеологического и политического влияния. Родоначальником марксистского видения нации в советском варианте был «чудесный грузин», написавший в 1913 году «превосходную брошюру» (оба определения принадлежат Ленину) под названием «Марксизм и национальный вопрос». Эта идеологическая матрица сохранялась весь советский период. Отчасти она жива до сих пор.

Нациестроительство на постсоветском пространстве
В Восточной Европе, где этнонационализм и идея культурной нации господствовали с конца XIX века, в последние десятилетия и особенно после распада СССР, концепт культурной нации (этнонации) стал второстепенным по отношению к концепту политической нации. Им достаточно условно обозначают этническую диаспору (все венгры или все поляки в мире как представители венгерской или польской «культурной нации»). При этом грамотные люди понимают, что венгерская нация — это прежде всего граждане Венгрии, польская нация — граждане Польши.

В силу ментальной инерции и влияния этнического национализма государства бывшего СССР трудно продвигаются от концепта этнонации к концепту гражданской нации. Многим постсоветским политикам, ученым и этническим активистам кажется, что признание второго означает отрицание первого. Поэтому остается в обиходе представление о нации как об этнической общности, которая образовала соответствующее государство и является его собственником, включая даже воздушное пространство (как это записано во многих постсоветских конституциях). Широкое, гражданское понимание нации (например, казахстанской или латвийской) пока утверждается робко, главным образом для внешнего мира, чтобы выглядеть прилично. В казахстанских паспортах для выезда за рубеж в графе «национальность» стоит «Казахстан», а для внутреннего пользования под тем же термином указывается этническая принадлежность. Этническая и языковая сложность постсоветских наций продолжает отвергаться, и граждане, не принадлежащие к «титульной» этничности, переведены в категорию национальных меньшинств без членства в нации. В этом заключается радикальное отличие от мирового концепта меньшинств. В обычном варианте меньшинства входят в состав нации и обладают всеми правами ее членов.

Наконец, последний вопрос: как соединить многообразие страны и этнокультурное развитие отдельных общностей и регионов с проектом гражданской нации и обеспечением гражданского единства? Многообразие и есть единство, которое не должно пониматься как единообразие.

Признавая, поддерживая и укрепляя региональные и этнокультурные идентичности как составляющие российской идентичности, как общее достояние, а не как эксклюзивную собственность отдельных групп населения, мы укрепляем групповое достоинство и уверенность людей в том, что Россия — это их общее государство, а не собственность какого-то одного народа. Россия есть общая и главная Родина россиян. Для многих в стране эта Родина включает и малую Родину, где прошло детство или где исторически проживают представители собственной этнической группы. Воспитание таких представлений требует обновления ряда образовательных и информационных политик, но больше всего той сферы, которая до сих пор носит старое советское название «национальная политика».

Метки: ,
Comments are currently closed, but you can trackback from your own site.

Архив